В сопровождении Аманды, которая будто бы вернулась в детство — шла понурив голову, сосала палец, натянула капюшон куртки до самых бровей, вот-вот готовая расплакаться, — инспектор вприпрыжку поднялся на два этажа и по стремянке залез на чердак к Матеушу Перейре, попросить у него ключ от кабинета Индианы.

Художника явно сдернули с постели, он явился голым, прикрывая срам ветхим полотенцем, обернутым вокруг бедер; растаманские косички торчали во все стороны, как змеи на голове горгоны Медузы, а на лице застыло отсутствующее выражение человека, покурившего что-то более крепкое, чем табак, и забывшего, какой нынче год; но такая небрежность не отнимала гордой стати у этого мужчины с влажными глазами и чувственным ртом, красивого, как бронзовая скульптура Бенвенуто Челлини.

Чердак бразильца казался бы на своем месте в какой-нибудь трущобе Калькутты. Перейра мало-помалу воздвиг себе это жилище между баком с питьевой водой и пожарной лестницей с той же свободой, с какой творил свое искусство. В результате возник живой организм, постоянно меняющийся, состоящий в основном из картона, пластика, полос цинка и оргалита; пол где-то цементный, где-то кое-как прикрытый линолеумом или продранными коврами.

Внутри жилище представляло собой лабиринт искаженных пространств, которые предназначались для различных целей и могли преобразиться в мгновение ока, стоило убрать кусок клеенки, отодвинуть ширму или попросту переставить по-другому коробки и ящики, составлявшие бо́льшую часть обстановки. Боб Мартин с первого взгляда определил его как пристанище хиппи, душное, грязное и, без сомнения, нелегальное; но про себя должен был признать, что у него имелось своеобразное очарование. Дневной свет, сочащийся сквозь полосы синего пластика, делал жилище похожим на аквариум; большие картины первозданных цветов, в холле смотревшиеся агрессивно, здесь, на чердаке, казались инфантильными, а кавардак и грязь, где-нибудь в другом месте вызвавшие бы омерзение, тут казались художественным беспорядком.

— Держите полотенце как следует, Перейра, со мной дочь, — предупредил Боб Мартин.

— Привет, Аманда, — поздоровался художник, становясь так, чтобы гости не увидели плантацию марихуаны за загородкой, сооруженной из шторок для душа.

Боб Мартин прекрасно все увидел, да и распознал специфический сладковатый душок, которым пропитался весь чердак, но сделал вид, будто это его не касается, ведь он пришел сюда по другому делу. Он объяснил причину своего несвоевременного визита, и Перейра сообщил, что говорил с Индианой в пятницу вечером, когда та выходила.

— Она сказала, что посидит с друзьями в кафе «Россини», а домой поедет, когда на улицах станет посвободнее.