От непосредственной близости и неуместных воспоминаний в голове мутнеет, а кровь усиленно устремляется в пах.

— И какой же выход у тебя? — интересуюсь уже менее агрессивно, стараясь не съезжать глазами на плотно обтянутую тканью грудь.

— Любой, только не ты! — охрененная такая словесная пощечина огревает сильнее, чем если бы она меня сейчас ударила. — Ты с чего взял, что имеешь право отдавать мне приказы? — но Лиле оказывается мало, и она решает просто выпотрошить меня своими маленькими ручками. — Кто ты такой, Влад? Никто! Ты абсолютно никто для меня.

— Ложь! — отрезаю я. — Ты себя видела? Если бы я был никем, ты бы от меня не шарахалась, как от чумы. Такие чувства не проходят бесследно!

— Проходят! — срывается на крик Лиля, и кажется еще немного и она набросится на меня с кулаками в отчаянном желании доказать, что разлюбила. — Ты сам убил их! Своими поступками, словами, отношением! Зачем только мучил меня, если никогда не любил? Зачем, Влад?

— Да любил я! — рявкаю и, поддавшись сжирающему порыву, хватаю Лилю за затылок и дергаю на себя. — Любил, слышишь?

В ограниченном пространстве становится тяжело дышать. Слышно только как хаотично колотятся наши сердца, не попадая в ритм.

— Зачем ты врешь? — намного тише спрашивает Лиля, обдавая мое лицо горячим дыханием. Её руки на моей груди, и я чувствую сквозь рубашку, как дрожат тонкие пальцы, посылая наэлектризованные нити по коже."

"— Я не вру. Я любил тебя, Лиля. Любил так, что сам охреневал от этого состояния. Просто… — набираюсь смелости, потому что, бл*дь, признавать собственные ошибки всегда тяжело, — просто был мудаком!

Грудная клетка Цветочка начинает часто приподниматься, как будто ей становится сложно дышать.

— О чем ты? — говорит одними губами, но я слышу отчетливее, чем если бы сейчас над ухом пуля просвистела.

— Я трахаться хотел без оглядки на кого-то, понимаешь? Бабками швырять и не думать о том, что надо перед кем-то отчитываться. А ты… Ты будила внутри такие чувства, которые тормозили меня, заставляли совесть орать об изменах.

— Ты противоречишь сам себе, разве можно любить и хотеть изменять? — большие глаза недоверчиво перемещаются по моему лицу, выискивая ложь.

— Лиля, мне было семнадцать. Мне тогда не нужна была любовь. Я выбрал свободу, хотя тебя так отпустить и не смог, — позволяю себе провести большим пальцем по мягким губам, и с них тут же срывается горячий выдох. Бл*дь, как же я хочу ее. Каша в голове становится все тягучее, заставляя тщательнее подбирать слова, — Знаешь, я ведь с ума сходил, когда ты начала встречаться со своим Тимуром после меня. Помнишь, его кто-то избил в подворотне, а потом вы расстались? Это я был.

Большие глаза распахиваются в удивлении.

— Почему?

— Не хотел, чтобы ты с ним была.