Может это даже к лучшему, если у малыша не будет такого отца, который как вулкан: долго терпит и молчит, а потом срывается на ни в чем неповинных людях. Сволочь недоверчивая.

Отмылась, закуталась в банный халат и полотенце и вышла, прислушиваясь к тишине в квартире.

Он ушел. Поняла это сразу, потому что атмосфера вокруг больше не давила. Больше не разрывала на части знакомым до боли запахом его одеколона. Теперь в воздухе остался лишь отголосок морской свежести, которую я теперь презирала больше всего на свете.

Прошла к постели и рывком сдернула одеяло, стягивая пододеяльник. Сжечь бы все к чертям, но решила ограничиться стиркой, чтобы этот ненавистный аромат одеколона Суворова не дразнил. Простынь и наволочки полетели в кучу – на пол, и я замерла, когда на ламинат что-то звонко упало.

Разгребла постельное и заметила в складках золотую цепочку Суворова с крестиком. С секунду смотрела на вещь будто это змея и сейчас поползет, а потом наклонилась и подняла, поглаживая образ. Он оставил ее ненамеренно. Скорее всего когда мы боролись, цепочка слетела и потерялась в складках белья.

Сколько помнила, Суворов всегда носил ее, не снимая. И мне нравилась эта деталь в его образе. Ничего вычурного и пафосного, не толстая, но и не тонкая цепочка как раз того размера чтобы выглядеть сдержанно и не потеряться на широкой шее хозяина. И крестик под стать: угловатый без вензелей и кружев, будто сколоченный из прямых досочек, строгих углов и простых форм. Чисто мужской, сдержанный и даже простоватый.

Сжала в ладони золото, выдыхая взволнованно. Он давно ушел? Успею ли передать?

Но это же бред. Отдам Марку, пускай сами разбираются. В понедельник на работе встречу его.

Прошла к прихожей, открыла маленький отдельчик в сумке и сунула туда цепочку.

Последняя ниточка, связывающая меня с Суворовым – передам, и больше не будет необходимости видеться. Может и к лучшему.

Натянула новое постельное и легла на кровать даже не сняв халата. Усталость плотным коконом окутала, и я прикрыла глаза, пытаясь выбросить из головы образ Суворова, но он будто прирос и постоянно маячил перед глазами. Перекошенное ненавистью лицо, плотно сжатые губы, суровость в строгом профиле. И потом. Нежность, неприкрытая искренняя нежность во взгляде, доведенное почти до отчаянья раскаянье, боль от понимания, что совершил.

Ненавижу тебя. Ненавижу, слышишь?

Да, любимая. Слышу…

Глава 17

Все воскресенье провалялась в постели, вставать не хотелось даже в понедельник, но понимание, что на работу идти все-таки придется заставило шевелиться.

Катя подтвердила мои опасения – Суворов начал оформлять перевод уже давно. И в тот вечер, когда он приходил ко мне домой впервые в стельку пьяный оказался отправной точкой.