Ухаживала за ним, забыв о себе, он же видел, что ей утром ходить было больно, признал сам себе, что увлекся, нельзя с ней так. Но что поделать, если рядом с Викой он себя не контролировал? Дорвался до запретного, бля. Остановиться не мог.

Никогда таких правильных у него не было, домашних, уютных. А Вика ему супчики варила, каждые несколько часов с градусником прибегала, температуру контролировала. А у него в груди горело, от поступков ее и глаза слезами жгло, от заботы и ласки.

Хотел уехать, отлежаться дома. Не пустила, а он не смог уйти, глядя ей в глаза. Ушел по-английски, не прощаясь, как трус последний. Жрал сам себя, пока по городу катался несколько часов, потому что страшно было. И стыдно за себя. Она к нему со всей душой, а он принять не может, подвох ищет постоянно.

Пацаны позвонили, снова проблемы в автосервисе двое организовали. Подрались, да так, что клиенты милицию вызвали, пришлось разбираться с ментами, а потом пацанов воспитывать.

Позвонить ей и предупредить не пришло ему в голову, для себя паузу взял, разобраться, понять, чего сам хочет.

Встретил друга старого, расслабился, напился. По пьяной лавочке Вике звонить начал, а та телефон отключила. Разозлился и обрадовался одновременно. Такая же как все, только он за порог, она и думать о нем забыла и телефон выключила. Может еще и Никиту опять позвала, они же все продажные. Хотел к ней ехать, но мозгов хватило за руль не садиться пьяным. Звонил каждые несколько минут, что-то писал, а сам не помнит что. Кажется, он даже подрался с кем-то."

"Подобная эмоциональная буря с ним случилась впервые, он не знал, как успокоиться и перестать метаться. Что делать со своими эмоциями? Хотелось руками грудную клетку вскрыть и выкинуть подальше сердце, которое заходилось в диком темпе только от одной мысли о Вике.

Когда ему позвонил Леднев с новостью о том, что Вику по голове ударили, по описанию тот самый мудак, которого они уже несколько месяцев поймать не могут, Рома понял одну простую и важную вещь — он влюбился. По-настоящему, сильно. Потому что ее жизнь и здоровье стало важнее собственного. Потому что ее травму он воспринял гораздо хуже своей собственной боли. Сам готов был подставиться, только бы она цела была. И тогда он познал страх. Самый настоящий, жуткий, давящий, животный страх.

Ехал не разбирая дороги, наплевав на перегар и возможные штрафы. Злился на себя, что оставил Вику, на нее, за то, что вот так концы обрубила. И чуть не врезался в столб, когда без паники и брезгливости подумал о семье и детях. С ней. Его мир перевернулся с ног на голову и как в нем теперь жить, он пока не понимал.

Главное, что с ней все в порядке. Сопит ему в шею, доверчиво прижимаясь всем телом. А в груди вместо боли тепло разливается. Странное, незнакомое ощущение легкости.