Она уходит, а Алиса в сердцах бросает:

— Ну уж нет, мне хватило! Если кому-то нужен второй ребенок, пусть сам его рожает.

Она бросает на меня быстрый взгляд и ойкает, краснеет.

Марина смеется, машет рукой:

— Ой, Лисеныш, все так говорят!

— Можно? — Я киваю на конверт, и Алиса кивает в ответ.

Передаю ей букет с цветами и осторожно беру конверт с сыном на руки.

Заглядываю в него, и меня затапливает калейдоскоп эмоций.

Сын кряхтит, немного причмокивает, открывает глаза синего цвета и смотрит прямо на меня. Разумеется, я знаю, что в таком возрасте дети еще ничего не видят, но… Может, он чует родную кровь?

Ух! Я, того и гляди, лопну от переполняющих меня чувств. В груди разливаются невероятная гордость и любовь к этому маленькому существу, улыбаюсь во все тридцать два зуба. Впрочем, я полюбил Никиту еще до того, как он родился. Не держи я его сейчас в руках, точно станцевал бы.

— Спасибо, — от всего сердца благодарю Алису за сына.

И вообще, Никита Назарович — как звучит, а? Зуб даю, он вырастет отличным парнем!

Продолжаю разглядывать наше с Алисой творение. Сын точно будет смышленым и талантливым. Откуда я это знаю? Просто знаю, и все.

А еще я очень хочу, чтобы Никита был счастливым. И все для этого сделаю.

Алиса с Мариной о чем-то шепчутся, но я их не слышу. Смотрю на сына, а в памяти всплывают слова отца, которые он сказал во время нашего серьезного разговора в больнице.

Я ведь считал себя должным матери. Должным за жизнь. Она не только меня родила, но и снова спасла тогда, в бассейне.

«Жизнь — слишком ценный дар, чтобы за него платить, сын, — нахмурился тогда отец. — Это невозможно. Потому и называется так: дар. Поверь, мы с мамой рожали тебя не для того, чтобы ты чувствовал себя должным. Быть счастливым и передать этот дар дальше, уже своим детям, — это да».

Я смотрю на сына и только теперь в полной мере понимаю, что имел в виду отец. Хотел бы я, чтобы Никита считал себя должным за жизнь? Да ни за что на свете!

И я обязательно дам ему это понять и словами, и делом.

— Назар, ты в нем дыру проделаешь, — ворчит Марина. — Еще насмотришься и надержишься. Теперь моя очередь.

Я нехотя отрываю взгляд от сына и передаю ей конверт, забирая шары.

Алиса обеспокоенно смотрит на наши телодвижения и немного подается вперед, тянет свободную руку, как будто страхуя меня и Марину.

— Ты чего? — недоумеваю я. — Все под контролем, я его не уроню, не бойся.

Она вздыхает и слабо улыбается, кивает.

Похоже, у всех мамочек с рождением ребенка включается режим наседки.

Помню, как резко обострился слух и чувствительность у матери, когда родилась София. Она же реагировала на каждый шорох и слышала дочь чуть ли не за километр. Я удивлялся: как так? Теперь понимаю.

Марина осторожно заглядывает в конверт и улыбается.