На защиту какого-нибудь забулдыги-пьяницы, который каждый день избивает свою жену и пинками выгоняет из дома детей, тут же встанет грудью прокуратура и тут же накажет участкового, который в сердцах пару раз съездит ему по морде, потому что забитая жена этого алкоголика никогда не напишет заявления на своего мужа. А если она не напишет заявления, то это значит, что ничего и не произошло. Так что проходи мимо, участковый, в Багдаде все спокойно!

Я знал одного капитана, которого уволили именно за это. Его уволили, потому что какая-то сволочь увидела, как капитан прижал алкаша в углу и пару раз врезал ему под дых, ласково наговаривая в заросшее волосами ухо:

«Не трожь свою бабу, сука, не трогай детей, они у меня третью ночь в опорном пункте ночуют!»

Алкашу кто-то быстро посоветовал, что делать, свидетели нашлись, и с капитана сняли погоны и выгнали в народное хозяйство. Но самое интересное было потом. Уволенный капитан хорошенько выпил и в один прекрасный день пришел проведать своего давнего знакомого. После этого душевного разговора алкаш месяц пил только воду и писал кровью. И ничего бывшему капитану за это не было.

Странная вещь – закон. За одинаковые действия в одном случае человека уволили по статье, а в другом – его поведение просто расценили как пьяную драку соседей и не стали даже принимать заявление, посоветовав разобраться самим и не отнимать время у милиции, у нее и без вас дел хватает.

…Поэтому я ударил чеченца в грудь. Моя левая нога согнулась под углом в девяносто градусов, колено подтянулось к животу, и я, хорошенько оттолкнувшись правой, впечатал подошву прямо в кармашек рубашки.

Парень опрокинулся назад вместе со стулом. Удар был жесток, мои восемьдесят пять килограммов (нет, восемьдесят семь, нельзя сбрасывать со счетов съеденное мясо, салат и выпитую водку) снесли его на пол, и ноги в начищенных туфлях мелькнули перед моими глазами.

На седого мы с Артуром оглянулись одновременно. Надо отдать ему должное, спиртное совершенно не затуманило ему мозги, но он помедлил еще пару секунд, оценивая ситуацию, и затем принял единственно правильное решение.

– Возьми деньги, – произнес седой трезвым голосом и протянул превратившейся в соляной столб официантке пятьсот рублей.

Я понял, что оружия у него нет, и посмотрел по сторонам. Десятки глаз в полном молчании смотрели на разыгравшееся представление. Слышно было только музыку из соседнего кафе. Можно, да и надо было уходить, но навсегда уже вбитый в меня ментовской рефлекс заставил сделать еще одну необходимую вещь. Глянув на слабо стонущих, но еще не поднимавшихся двоих пьяных, я громко спросил:

– Товарищи, кто-нибудь что-нибудь видел?

Ответом мне было молчание.

Я, холодея, вновь повторил свой вопрос.