-Любопытная какая, - рассмеялся он и погладил по щеке.

-Мне про тебя всё-всё интересно. Расскажи.

-Да особо нечего рассказывать. Я рос в 80-е, когда Алма-Ата была поделена на неофициальные пацанские районы. Слышала об этом?

-Да, от папы. Он тоже рос, - поняв, что веду не туда, замялась, - примерно в это время.

На самом деле отец рассказывал об Алма-Ате пацанской и с ностальгией, и с сожалением. У каждого района были свои названия, правила, понятия, кодекс чести и вожаки. Делились в основном по дворам. К примеру, район оперного театра назывался “Бродвеем” или “Бродом”, а парка культуры и отдыха имени Горького - “Крепостью”.

Еще были “Театралка”, “Шанхай”, “Снежинка”, “Дерибас” и многие другие. Заходить на чужой района было опасно для жизни. Встреча с чужими пацанами обычно проходила по одному сценарию: сначала обчищали, потом избивали. Как говорил папа, некоторые отбитые на голову пацаны дрались не на жизнь, а на смерть. А еще именно на районах в конце 80-х появились первые наркотики.

-Папа говорил, что была очень зыбкая грань между баловством и криминалом. Но он даже школьником был слишком серьезным.

-Тем, у кого голова была на плечах, повезло.

Пара моих товарищах так и сгинула в этих районах. Кто от наркоты, кто в драке умер, а кто пошел по наклонной.

-В тюрьму попали?

-И не один раз, - вздыхает он. - Тогда казалось, что пацанские законы - это кодекс чести. Стоять за район, своих не бросать, защищать. Но когда вырастаешь и все переосмысливаешь, понимаешь, что эта пацанская романтика очень часто была на грани.

-Например? - хмурюсь, впитывая каждое его слово.

-Ну например, ты либо должен был стать пацаном и стоять за район и товарищей, либо быть “чертом” или “быком”. Тогда тебя могли поставить на счетчик, “доить”, унижать.

-Ты этим занимался? - не хочу верить, что так могло быть.

-Нет, - резко отвечает он.

Он вдруг задирает футболку и показывает пальцем на шрам в районе ребер.

- Благодаря вот этому.

-Ты же говорил, поранился в армии, - завороженно смотрю на побелевшую тонкую полоску и веду по ней подушечками.

-Это звучит не так паршиво, как “я мог бы сдохнуть в 15 по собственной глупости”.

-В 15? – охаю я.

-Да, пошел драться стенка на стенку с пацанами из другого района. Какая-то гнида достала нож и порезала меня.

К счастью, неглубоко. Не знаю, чего я тогда больше испугался: смерти или родительского гнева, - смеется он, а у меня чуть слезы из глаз не полились.

-В 15 говоришь?

-Да. А что?

-На следующий год родилась я.

Убрав волосы волосы за спину, я наклоняюсь к нему и касаюсь губами этого шрама.

-Сая, что ты делаешь? - прохрипел Фархат и положил руку на мою голову.

-Надо обезболить, - поднимаю на него глаза и смотрю, не отрываясь. - Тебе было очень больно?"

"Он берет мое лицо в ладони и смотрит, смотрит, смотрит бесконечно долго.