В молчании, которое не тяготит нас, мы доходим до моста, выступающего над Москвой-рекой. Я останавливаюсь у перил, глядя на курсирующие по воде корабли и сталинскую высотку, возвышающуюся на другом берегу. Богдан становится позади меня, упирая руки в поручни, заключая меня в кольцо своих рук.

— Я и не мечтал, что у меня будет еще шанс обнять тебя, — говорит тихо. В его голосе слышится боль и принятие. И будто бы надежда.

— Я тоже не думала, что еще хоть раз окажусь в твоих объятиях, — отзываюсь я, не видя смысла лгать.

— Думаешь, мы еще можем все исправить? — спрашивает он с надеждой, шевеля дыханием волосы на моем затылке.

— Я не знаю, — говорю искренне.

Богдан вздыхает. Молчит, обдумывая мои слова. Мы не смотрим друг на друга. Моя спина прижата к его груди. Наши взгляды устремлены на расстилающийся перед нами пейзаж. И, возможно, поэтому нам так легко дается этот момент искренности.

— Но я бы хотела попробовать, — шепчу я тихо.

Но Богдан слышит. Я понимаю это по тому, как бурно вздымается его грудная клетка. И как его губы прижимаются к волосам на моей макушке.

— Я не знаю, как мне просить у тебя прощения за все.

Я качаю головой, накрывая его пальцы, все еще лежащие на перилах, своими ладонями.

— Не надо, Дан, пожалуйста, — прошу я. — Давай не будем сейчас о прошлом. Я… Пусть этот вечер останется таким…

— Каким, Лин?

— Идеальным, — я вздыхаю. — Теплым. Настоящим. Счастливым. Без примеси боли и прошлых обид. Там, на празднике, ты познакомился со мной, помнишь? Давай будем считать, хотя бы сегодня, что для нас все началось несколько часов назад. Чистый лист, чистое прошлое… И только от нас зависит, что из этого выйдет.

Богдан отнимает руки от перила, кладет их на мои плечи и мягко, но неумолимо разворачивает меня к себе. Его ладони ложатся на мои щеки, ищущий взгляд находит мои глаза.

— Спасибо, — произносит он просто.

— За что?

— За то, Лина, что ты умеешь прощать. И за то, что ты способна давать вторые шансы.

— Ты этого не знаешь, — говорю с лукавой улыбкой. — Мы только что познакомились, и я могу оказаться ужасной стервой.

Губы Богдана тоже складываются в улыбку. Хмурая складка у бровей разглаживается. В глазах появляется блеск.

— Будь стервой, — соглашается он иронично. — Будь мегерой. Будь врединой. Но только будь со мной. Ладно?

— Посмотрим, Богдан Царев, — хочу произнести это кокетливо, но не выходит. К концу предложения у меня просто перехватывает дыхание, потому, что Богдан меня целует. И в этом поцелуе, первом после такой долгой, мучительной разлуки, рождается робкий, но очень прекрасный росток надежды на то, что все у нас еще будет хорошо.