— Звоню, звоню…

— Заблокирован, — бормочу я. — А как… как вы меня нашли?

— В справочную звонили, — отвечает папа.

Он ищет взглядом, куда бы сесть, не находит и остается стоять.

— Оль, да что вообще такое происходит? — наконец выдыхает мама и осторожно подходит к моей кровати. — Кошмары какие-то. С работы вот даже пришлось отпроситься. Сережка звонил утром, сказал, что ты в больнице, а он в полиции. Говорит, его задержали по подозрению в каком-то там похищении…

— Не в каком-то, а в моем, — сухо говорю я.

— Ну ерунды-то не говори! — вдруг повышает голос папа. — Что за бред? Поссорились с ним что ли?

— Меня похитили те, кому ваш Сережа должен денег, — устало говорю я, морщась. У меня начинает ныть голова, и каждое слово отдается в мозгу вспышкой боли. — Он сам им это предложил, видимо. Они хотели, чтобы Тимур за меня заплатил выкуп. Но он меня нашел раньше, так что теперь и те ребята, и Сережа в полиции. А я тут лежу, с сотрясением мозга.

— Сережа не мог! — кричит мама.

— Не ори, пожалуйста, — прошу я, зажимая висками пальцами. — Мам, я бы тоже сказала, что он не мог, если бы вчера не валялась связанной в каких-то гаражах.

— Это не он, — упрямо выговаривает папа и смотрит на меня с упреком. — Как ты можешь так о нем думать? Он не знал, он просто попал в плохую компанию. Я уверен.

— Нужен адвокат! — живо подхватывает мама. — Или знакомые в органах! Оль, а у этого твоего Тимура есть же, наверное, связи? Да что я спрашиваю, точно есть. У богатых они везде есть. Поговори с ним, пусть хотя бы условное Сережке дадут, если совсем не получится по-другому.

— Нет. Не собираюсь даже.

Родители растерянно переглядываются. Видимо, они ждали другого ответа.

— Оль, — начинает примирительно папа. — Ты сейчас злишься на него, я понимаю, но это ведь не он. Да если и он, то точно не со зла. Сама же знаешь, Сережка по сути еще ребенок, в людях плохо разбирается… Запугали его эти бандиты.

— Меня тоже. Запугали. Вчера как раз. По голове били и угрожали, — безжизненно отвечаю я и отворачиваюсь. — Я не собираюсь помогать вашему Сереже. Пусть с ним в полиции разбираются.

— Олька, да что ты несешь? — рявкает мама. — У тебя сердца что ли совсем нет! Это же брат твой родной.

— У меня нет брата.

— Может, и родителей у тебя нет? — язвительно спрашивает папа.

— Родители есть. Брата нет.

Они растерянно смотрят на меня, потом друг на друга.

— Сами разберемся, — мама тянет папу за рукав к выходу. — Пойдем. Что с ней говорить?

— Поправляйся, — напоследок бросает мне папа, а мама молча роняет на прикроватную тумбочку сетку с апельсинами.

А потом они оба уходят."

"А я, пожалуй, впервые в жизни при мысли о своей семье ощущаю не боль, не злость и не обиду, а… жалость. С отчетливым привкусом грусти. Мне жаль, что Сережа вырос таким, каким вырос.