— Что происходит? Чем вы тут занимаетесь?

— Мучаемся, — мрачно ответил Качурин.

— Они восстанавливаются, — заявил Назар. — Люди сидят, согнувшись в три погибели, и часами без перерыва таращатся в монитор. Да мало того, они еще и рукописные каракули разбирают, глаза ломают. Это на что ж похоже? Вот я и велел им сесть на травку и смотреть на зеленое.

— А третий глаз зачем? — спросил я.

Назар махнул рукой, осознав всю бесполезность просветительской работы с таким закоснелым ортодоксом, как я.

— Это тоже полезно. Для свежести мышления, — коротко пояснил он. — Сейчас Эдуард с Виленом немножко придут в себя и доложат тебе о результатах их изысканий.

Кстати, ты уж не взыщи, но я взял на себя смелость немножко пораспоряжаться.

— В каком смысле?

— Они спросили, можно ли открыть файлы со сканами рукописного текста Зинаиды, так я разрешил. Ты ушел отдыхать, не хотел тебя беспокоить, а у ребят работа стояла…

— А что, Зинаида тоже могла быть в измененном состоянии?

Назар хмыкнул и ничего не ответил.

* * *"

"В комнате, где мы работали, в глаза сразу бросилась доска: доктор и психолог активно пользовались ею.

Центральная часть поделена вертикальной чертой на две половины, слева толстым черным маркером написано «Норма», справа — «Пат.», что, по всей вероятности, должно было обозначать патологию, то есть любое измененное состояние, либо спровоцированное стрессом и тяжелыми обстоятельствами, либо вызванное химическими агентами, содержащимися в алкоголе, наркотиках и даже в обычных лекарствах. В правой части я увидел «многословие», «укрупнение», «строки», «проекции» и еще какие-то слова. В левой же части находились «лаконичность», «станд. размер», «строки =»… Эти основные слова были написаны крупно и тоже толстым маркером, но рядом с каждым словом более мелко и уже фломастером, причем другого цвета, шли названия пьес Горького. Да, поработали доктор с психологом на славу!

— За основу мы взяли «Дело Артамоновых», — начал объяснять Вилен.

— Почему?

— Потому что в «Записках» воспроизведены впечатления и мысли автора на момент первого прочтения, которое имело место в десятом классе. Если пьесы Владимир перечитывал по второму-третьему разу тогда, когда писал «Записки», то есть в двадцать пять лет, то «Дело Артамоновых» изложено в том, самом первом, восприятии.

В «Записках» ничего не сказано о том, что автор перечитывал роман. Кроме того, в начале «Записок» автор указывает, что ему двадцать три года, а далее, когда идет разбор пьес, называет себя двадцатипятилетним. Это может свидетельствовать о том, что первый, так сказать, подход к «Запискам» был осуществлен, но не окончен, после чего последовал перерыв примерно в два года, и Владимир снова взялся за работу.

— Допустим, — согласился я.