— В отличие от нашего ребенка или ты до сих пор не веришь, что он был наш?

— Верю, Василиса, верю. Я сдал анализы, я верю тебе.

— А я не верю тебе.

— И это твое право, — подходит он близко и вдруг садится на кровать и ударом бедра пододвигает меня в сторону.

— Хамло. Я не собираюсь с тобой спать.

— Пожалей старого человека, я устал спать на диване.

Серьезно? Он будет шутить сейчас! Сейчас, когда сердце все еще ноет, а живот пульсирует от залеченной раны?

— Тебе не кажется, что в данной ситуации твой юмор не уместен? Я, — чеканю, бешусь, — потеряла ребенка.

— И ты, конечно, винишь в этом меня? — устраивается он поудобнее и закидывает руку за голову, принимаясь ждать ответ. Смотреть в глаза.

А я открываю рот и не могу сказать ничего….

Потому что я его не виню, потому что я сама подписалась на эти отношения, потому что я просто не ожидала, что придется отвечать за кого-то кроме себя.

— Не тебя. Но ты ведь этого и хотел? Хотел, чтобы мы снова остались вдвоем и тебе никто не мешал меня трахать?

Он разворачивается, нависает, костяшками пальцев проводит по щеке, а у меня внутри пусто.

Нет тех колющих все тело игл, желаний, страсти.

Одна сплошная, выжженная начисто, пустыня. Но и отвращения нет. Полное безразличие к его запаху, к голодному взгляду, к грубым чертам лица.

Странно, что я когда-то считала его красивым. Привлекательный, несомненно. Его уверенность в каждом своем действии, поступке цепляет, поражает. Но сейчас это просто мужчина. Мужчина, стремительно теряющий свою женщину.

И если бы не желание заиметь нового ребенка, я бы попросила Давида просто увезти меня заграницу, а пока… Пока я здесь… Жду…

— Меня никто никогда не любил.

Родители сплавили в интернат в восемь, до этого одна за другой сменялись няни, — рассказывает он. — Потом родители умерли, и я сбежал от дяди и тети.

— Почему, — уточняю.

— Уже не помню. Честно. Мне было пятнадцать и единственным авторитетом для меня была уличная шпана. Потом армия, спецслужбы.

— К чему ты все это рассказываешь? — раздражаюсь я, что рассказать о своей жизни он решил в такой неподходящий момент, да и дыхание становится тяжелее от его энергетического давления.

— Меня никто не любил… — повторяет он громче и тут его прерывает посторонний выкрик.

— Вы что здесь устроили! Это клиника, а не бордель!

Я взглянула на разъяренную пухленькую медсестру и почти подпрыгнула с ней, когда Макар только повернул голову и рявкнул:

— Вон пошла, пока тебя на улицу не выставили."

"— Ты как всегда верх галантности, — язвлю я, но снова натыкаюсь на пронзительный взгляд.

— Меня никто не любил… — нажимает он той же фразой и поворачивает мое лицо к себе, когда я раздраженно хочу отвернуться. — А потом появилась ты.