Зверье сторонилось его, чуя силу. Лишь когда хотелось есть, он подманивал к себе какую-нибудь мелкую тварь, убивал и запекал в костре в короткие часы привала.

Оставались, конечно, древозмеи — огромные твари, ловко маскирующиеся под поваленные стволы. Лежит себе такое трухлявое буреломье, а чуть замешкаешься — бац, распахнулась пасть размером с дверь хижины, и поминай как звали. А кровь у них холодная, так просто не учуешь. Пару раз он сталкивался с ними, но успевал вовремя отступить, благо, несмотря на свою прожорливость, они не склонны к преследованию, предпочитают поджидать в засаде следующую жертву.

«Она жива», — крутилось в голове Старого Бирюка. Она снова на его пути, как тогда, много лет назад. Ему отчетливо вспомнился день, когда они с Сохатым под присмотром Седого Ворона вышли на свою первую Большую Охоту. Вспомнилось, как шли по следу, незаметному на голых камнях, но различимому каким-то верхним чутьем."

"Шли несколько дней, питаясь кореньями и птицами, которых удавалось добыть, кидая из ременной пращи округлые камешки. Потом был лагерь, большой, не намного меньше Заставы. Потом было долгое ожидание, долгое и тягостное.

Он все хотел спросить учителя, чего тот ждет, но не решался. Вспоминал ее легкие нежные руки, касающиеся щеки. «У тебя щетина. Ты уже почти настоящий мужчина», — смеялась она. Теперь ему надлежало стать настоящим мужчиной.

Затем был ночной бой. Вернее, не так. Седой Ворон дождался, пока из лагеря уедет какой-то громадный воин, под стать ему годами. Его сопровождали восемь всадников с автоматами за спиной и длинными клинками у пояса.

— Аттила, — прошептал тогда учитель, и Бирюку показалось, что он даже немного испуган.

Потом началась резня, и в час, когда, корчась под ударами заговоренных ножей, падали их враги, от ворот лагеря раздался истошный девичий крик.

— Уходите скорей, он возвращается!

«Аттила!» — они с побратимом переглянулись и бросились к ней, несмотря на приказ учителя отступать.

Глава 19

Мальчишка замер, склонившись пред благословенным наместником Пророка. Он едва нашел в себе храбрости пред очами великого халифа произнести слова отцовского наказа. Повелитель молчал, ощупывая взглядом худощавую фигуру гонца.

— Ты кому-нибудь уже говорил об этом? — наконец вымолвил Эргез.

— Нет, о, блистательный Владыка судеб! — сдавленным голосом прошептал отрок.

— Что ж, — немного помедлив, кивнул наместник, — ты поступил верно. И впредь никому не говори. Вплоть до того часа, когда я позволю тебе сделать это.

— Слушаю и повинуюсь, — коленопреклоненный сын вождя небольшого племени, обитающего в Медвежьем углу, чуть приподнял голову, стараясь понять, можно уже отползать или еще нет.

Лицо Эргеза казалось сумрачным, точно птица дурной вести накрыла его черными крылами.