Тамара за глаза могла назвать Зинаиду Васильевну не то что курицей безмозглой, а даже и дурищей безграмотной и постоянно подчеркивала мамину нелюбовь к чтению и вообще к приобретению каких бы то ни было знаний помимо тех, которые у нее уже были.

– Ну ты посмотри, – насмешливо говорила Тамара Любе, когда мама, придя с работы, надевала красивый атласный халат, бледно-голубой с драконами, и ложилась на диван с компрессом на лбу, обрамленном заботливо наверченными кудрями, – можно подумать, что у нее голова болит. Чему там болеть-то? Мозгу – как у бабочки. Это она папу так ждет, лежит, как Даная на картине, изображает интересную бледность и благородную мигрень.

Ну елки-палки, если ей заняться нечем, если время свободное есть, так лучше бы книжку почитала, все больше пользы, чем так-то валяться. Вот дурища-то!

– Ты что, Тома, – каждый раз пугалась Люба, – разве можно так про маму говорить?

– А что я такого говорю? – искренне удивлялась каждый раз Тома. – Я же не говорю, что мамка у нас плохая, она очень хорошая, добрая, жалостливая. И красивая к тому же. И папу любит, и нас с тобой. И Бабаню. А то, что она глупая и необразованная курица, – так это же правда.

Разве нет?

И Люба не находила что ответить. Да, Бабаня, пожалуй, права, Тамара с такими взглядами может не вынести маминых истерических причитаний и вывалить ей прямо в лицо все, что думает. Вот ужас-то будет!"

"Они вышли из электрички, которая с прошлого года ходила аж до самой Калуги и делала остановку прямо возле поселка, и чем ближе подходили к дому на улице Котовского, тем ярче картины одна другой страшнее рисовались Любе. То ей чудилось, что вот-вот навстречу им из-за угла выбежит разъяренная Тамара, скажет, что мама ее ударила или, того хуже, избила и она, Тамара, навсегда уходит из дома.

То виделось, что мама заперла нагрубившую ей дочь в сарае, и теперь их ссора – это уже на всю оставшуюся жизнь, и никогда больше мать и дочь слова друг другу не скажут, и в семье навсегда повиснет тяжелое молчание. То Люба вдруг начинала бояться, что Тамара не сможет успокоить маму, и мама все это время, пока они ездили в районную больницу и обратно, плакала и убивалась, и ей стало плохо с сердцем, а Тамара проглядела приступ, посчитав, что мама опять притворяется, как с мигренью, и теперь, когда они вернутся, окажется, что мама… Ой, даже мысленно произнести это слово Любе страшно. Пока Родик шел рядом, она еще держалась, но как только он попрощался и свернул к себе на улицу Щорса, Любе показалось, что у нее из-под плеча выдернули опору, и если что-то плохое случится, она ни за что не выдержит и просто умрет от горя.

Но никто не выбежал им навстречу, и из сарая не доносилось ни звука, и кареты «Скорой помощи» рядом с домом не наблюдалось.