Конечно, сам-то Орлов мне даже сейчас, в мои годы, в подметки не годится, — сказал он с легкой, пренебрежительной усмешкой, — но и считать его алкоголиком, который пропил все свои навыки, — фатальная ошибка. Рефлексы у него в крови. Он вас на них в миг прирежет, если допустите хоть одну ошибку, — он выдержал напущенную паузу — В целом — идет. Три раза в неделю. Понедельник–среда-пятница.

— Время? — уточнил я. — У меня еще работа, к сожалению или к счастью.

— До которого часу вы работаете? — уточнил он.

— До восемнадцати.

— В девятнадцать тридцать. У меня. И без опозданий, как и прежде, — сказал он уверенным тоном.

— А иначе буду наказывать.

— Как? — поинтересовался я с нотками веселья в голове.

Он сделал очень суровое лицо, хотя было видно, что он тоже забавляется.

— Больно. Очень больно, господин коронер.

— Что ж, на этом, думаю, все, — сказал Феликс Рихтерович, поднимаясь с места.

Мы встали следом. Он лично проводил нас через весь дом к выходу. У массивных дверей он повернулся ко мне и протянул руку. Мы обменялись крепким, деловым рукопожатием.

— До понедельника, Виктор.

Затем он шагнул к Лидии и, тепло улыбнувшись, заключил ее в короткие, почти отцовские объятия.

— Береги себя, девочка."

"Я впервые в жизни увидел на лице Лидии такое теплое девичье смущение, что аж удивился.

Наконец, он учтиво пожал руку Алисе.

— Госпожа Бенуа, был рад знакомству. Искренне раздосадован, что нам не удалось пообщаться подольше, но, смею предположить, еще будет время.

Алиса покачала руку мужчины.

— Это взаимно, Феликс Рихтерович. Тоже на это надеюсь.

После этого мы попрощались и выехали из роскошного имения, оставляя за спиной запах моря и утихший звон стали.

Седан плавно катил по прибрежному шоссе. Солнце клонилось к закату, и его последние лучи окрашивали море в расплавленное золото. В салоне стояла тишина. Я нарушил ее первым.

— Лидия, — сказал я, не отрывая взгляда от дороги. — Почему ты не рассказывала, что занималась фехтованием?

Она повернула голову от окна, и ее лицо было беспристрастным.

— Собственно, ты и не спрашивал. Зачем мне было что-то рассказывать? — ответила она.

— Справедливое замечание, — согласился я.

Я снова замолчал, но в голове прокручивал этот гипотетический сценарий.

Что, если бы я знал об этом раньше? Мог ли я попросить ее о помощи? Ответ был очевиден. Нет. Даже если бы она, переступив через свою ненависть, согласилась, у нас бы ровным счетом ничего не вышло.

Проклятие. Эта невидимая связь, что не давала им причинить мне вред. Как бы она смогла меня тренировать? Любая попытка нанести учебный удар, любое более-менее жесткое исправление моей стойки было бы воспринято магией как акт агрессии.

Это причинило бы ей боль, и тренировка превратилась бы в пытку.