— По делу государственной важности? — я вскинул бровь, пытаясь уложить это в голове. — Капитан, вы уверены, что не ошиблись адресом? Этот человек, насколько мне известно, один из лучших патологоанатомов Империи, а не шпион или государственный изменник. Какие у него могут быть дела государственной важности?

Соколов посмотрел на меня без тени улыбки.

— Самые прямые, — спокойно сказал Соколов, и его голос стал еще тише, словно он озвучивал нечто непостижимое. — Последние пять лет в столичном округе фиксировалась серия исчезновений без вести.

Люди пропадали без следа. Мы долго не могли найти связующее звено — жертвы были из разных социальных слоев, разного возраста. Единственное, что их объединяло, как мы выяснили позже — все они незадолго до своего исчезновения теряли кого-то из близких. Родственника, друга. И, соответственно, посещали центральный морг для опознания.

Я нахмурился, пытаясь уловить связь. При чем тут это?

— Заславский пользовался своим положением, — продолжил Соколов, заметив мое недоумение. — Он получал доступ к личным делам, адресам, информации о родственниках умерших.

Он выбирал своих жертв среди тех, кто был сломлен горем. Одиноких, уязвимых. Тех, чье исчезновение заметят не сразу, спишут на депрессию или внезапный отъезд. Он выслеживал их, а затем…

Он сделал паузу, и от его следующих слов по моргу пронесся ледяной сквозняк.

— У него были, скажем так, весьма специфические гастрономические предпочтения. Классический случай оккультного безумия на почве страха смерти.

В прозекторской повисла звенящая тишина.

Воронцова с металлическим стуком уронила трепанационную пилу на пол. Алиса издала вздох и прикрыла рот рукой, ее глаза были полны ужаса. Лидия, бледная как полотно, смотрела на Заславского, и в ее взгляде не было страха — только концентрированное отвращение.

Сам Заславский, услышав обвинение, не изменился в лице. Он не опустил голову, не задрожал. Он стоял между двумя бойцами спецназа с той же академической невозмутимостью, с какой мгновение назад рассуждал о трупных пятнах.

Он медленно обвел взглядом всех присутствующих — сначала на оцепеневшую Воронцову, на потом вжавшихся в стену девушек, и, наконец, остановил свой взгляд на мне.

В его глазах не было ни страха, ни раскаяния, ни даже злости. Лишь научное любопытство, словно он наблюдал за интересной химической реакцией. На его губах даже промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее снисходительную усмешку. Словно он хотел сказать: «И это все, на что вы способны?».

— Подождите, — сказал я, пытаясь уложить это в голове.