Каллиста Зиновьевна, Лилия, Семён, Вероника, Фаина, Хосе Игнасио, Миа и даже Ян Вислюков, которого тогда я могла себе лишь представить жалким пьяницей с обожженными руками в белых повязках, словно в рукавичках, — все эти лица мелькали перед моими зажмуренными глазами и не хотели уходить, как я ни пыталась их прогнать. В сознании всё перемешалось как две колоды разных карт. Голос несчастной поэтессы, излагающей мысли образами и метафорами, твердил мне: «Из мести оставляют знаки и тешат свое «я» возмездием над злом»; голос Каллисты Зиновьевны повторял дюжину раз: «Смерть стоит у порога, и я впущу ее, а не доктора».

От их голосов я не могла заставить свой мозг отключиться. Глаза начинали слипаться, а каждая извилина мозга, будто пружина, готова была разжаться и острым краем вонзиться в череп, чтобы он разбился как глиняный горшок. Без двух таблеток от головной боли я не смогла обойтись и, запив их из чашки, где еще недавно был отравленный коньяк, я все-таки в скором времени уснула."

"Не знаю, кого вы сейчас подозреваете в убийстве Каллисты Зиновьевны, как не знаю и того, кто, по-вашему, затеял историю с отравлением, но я утром подумала вот что: без шприца дело не обошлось, а кто имеет прямое отношение к шприцам, и где собственно произошло убийство? Волнение подкосило мне ноги, как только я встала с постели и подумала о Хосе Игнасио.

Я вспомнила, как называлась книга, которую он читал, когда я привела Каллисту Зиновьевну на прием, — «Энциклопедия болезней желудочно-кишечного тракта». Что если это Хосе Игнасио ввёл яд в заранее подготовленную бутылку коньяка? Кому он мог бы пожелать зла? Семёну? Веронике? Им обоим? Что если Хосе Игнасио покидал рабочее место и таким же способом, как Семён, презентовал отравленный коньяк Веронике? — подумала я. Таким образом, я мысленно опять сняла обвинения с Семёна в попытке отравить меня — не знаю, почему, но мне хотелось верить, что Семён хоть и омерзителен внешне, но не полное аморальное чудовище внутри. Он мог взять первую попавшуюся бутылку коньяка из домашнего мини-бара, и именно она могла оказаться той бутылкой, которая точно могла бы убить и Семёна, и Веронику, и всех их гостей. Неужели Хосе Игнасио мог пойти на такой бессердечный поступок и оставить двоих мальчишек сиротами? Я пожалела, что мне в голову пришла мысль обвинять Хосе Игнасио, но я решила, что проведу личное расследование и первым делом поговорю с Софией — она ведь должна знать, кто покупал у нее «любимый коньяк Намистиных».

Если у меня были хоть какие-то предположения относительно яда в бутылке, то по поводу смерти Каллисты Зиновьевны я терялась в догадках.