До восемнадцатого века город был важнейшей крепостью на западной границе Российской империи, но с основанием Петербурга, конечно, утратил былое значение, хотя его башни и крепости сохранились почти в первозданном виде.

Коляска, скрипя, неспешно катилась по мостовой, а я не без интереса разглядывала деревянные строения. Псков почти полностью был деревянным – после видов отстроенного в камне Петербурга мне это было в диковинку. Я разглядывала этот город и невольно думала о том, что, возможно, это и есть моя родина, что я родилась в этих местах. Что, если Самарина действительно моя настоящая мать?.. Сейчас мне эта версия не казалась такой уж безумной: судя по ее портрету, мы даже несколько похожи. Конечно, по тому изображению трудно судить о ее внешности, но что, если кто-то, кто знал Самарину, взглянет на меня – и сразу поймет, что я ее дочь? Мне даже думать об этом было страшно, потому что то, что знала я о Самариной, убеждало меня, что она была плохим человеком. Злым, жестоким, эгоистичным. Убить себя, бросая сиротой своего ребенка, чтобы только испортить настроение новым хозяевам усадьбы, – кем же нужно быть, чтобы устроить такое…

Дом, возле которого остановил коляску Никифор, тоже был деревянным, но довольно крепким. Двухэтажное строение с кустами сирени вдоль фасада и высокими, чисто отмытыми окнами. Парадное крыльцо выходило прямо на улицу, а возле двери сразу привлекала внимание броская медная табличка, гласившая, что здесь находится лавка ювелирных дел мастера Йохана Карловича Лайне, а рядом – тяжелое бронзовое кольцо, которым я недолго думая постучала в дверь.

Мне довольно скоро открыла горничная в чистеньком сером платье с передником и, сделав книксен, пропустила в приемную.

– Господин Лайне нынче очень занят, – тоненьким голоском сказала она, – мастер сможет принять вас, только если вам назначали время…

Она смотрела на меня, ожидая, что я назову свое имя, и она могла бы сверить его с расписанием ювелира.

– Мне не назначали… – признала я с извиняющейся улыбкой. И, понимая, что сейчас девушка попросит меня зайти позже, поспешила договорить: – Я очень прошу вас, просто покажите господину Лайне эту брошь, – я подала ей украшение, – если он не узнает ее или не захочет сам увидеться с ее хозяйкой, я тотчас уйду.

Поколебавшись мгновение, горничная взяла брошку и кивнула:

– Обождите в гостиной. – Она распахнула передо мной дверь, а сама ушла дальше, в глубь дома."

"Гостиная, где меня оставили в одиночестве, была небольшой и очень темной – свет давали лишь несколько свечей в бронзовых канделябрах. Казалась она странной и неуютной, и в стиле ее чувствовался разброд.