Хоть один человек это видел?

Ильицкий в ответ устало хмыкнул:

– Не сомневаюсь, что ты бы его из-под земли достала, если бы такой человек был. Но увы: я и к Гришке поехал лишь потому, что перстень он держал в доме. Никто этого не видел.

– Зачем тебе понадобился этот перстень, скажи на милость?! – едва не простонала я от досады. – Или… ты же понимаешь, что моя глупая версия – тем вечером, на веранде, я сочинила ее, лишь чтобы позлить тебя. Я вовсе не думаю, что твоя мать… что ты сын Самариной! Это полная чушь, а не версия!

– Чушь… – согласился Ильицкий.

Однако я видела, что он хочет сказать что-то еще. Ему тоже понадобилось с полминуты, чтобы решиться.

– У тебя с собой твоя брошка? – спросил вдруг он.

– Брошка? – изумилась я. – Но зачем?..

Тотчас я полезла ридикюль, где лежала брошь, приготовленная в качестве взятки, и подала ее Ильицкому, мучимая почему-то дурными предчувствиями.

Он поднес ее к самому окну, поворачивая оборотной гладкой стороной, на которой была выгравированная надпись.

– Видишь этот вензель? – Он указал на едва различимый витиеватый значок у самого замочка."

"– И что? Думаю, это всего лишь клеймо мастера, который эту брошь делал.

– Верно. Так вот на перстне цыгана стоит такое же точно клеймо, – вкрадчиво сказал Евгений. – Оба эти украшения отливал один мастер, понимаешь? Причем ювелир этот местный: его лавка находится в Пскове, на Губернаторской улице – маман и сейчас заказывает у него украшения. Брошь твоя изготовлена здесь, в России, и я на что угодно готов спорить, что этот Большой Т. – русский. И видимо, Софи была ему далеко не безразлична…

– Не смей клеветать на мою маму. – В совершенном смятении я замотала головой, не желая даже обсуждать это. – Я понимаю, к чему ты ведешь, но моя мать была честной женщиной и всю жизнь любила только одного мужчину – моего отца!

И вновь вспомнила, как мама выпрыгнула из кареты, бросая меня одну, чтобы только быть с ним. Даже если у нее и был кто-то до отца – она не хранила бы столько лет подарок того мужчины. Однако почему-то она эту брошь все же хранила. Да еще и мужчина этот был русским – Ильицкий прав.

Он, меня выслушав, утомленно покачал головой:

– Я не хочу сказать ничего дурного о твоей матери, я о другом. С чего ты вообще взяла, что ты француженка по рождению? – Он снова взял меня за плечи и в упор посмотрел в глаза, как будто пытаясь достучаться. – Ты ведь родилась в тот же год, что и Наташа, верно? В год, когда Самарина покончила с собой. Звали ее Софи, а мужа ее Тимофеем – Большой Т. И брошь твоя принадлежала некогда Софье Самариной, а после, через приемных родителей, попала к тебе!

То, что он говорил, больше всего было похоже на безумие, на бред. Но мне отчего-то становилось все страшнее.