– Лидия Гавриловна, ступайте спать, вам нечего здесь делать! – совершенно неделикатно он пытался втолкнуть меня обратно в комнату.

– Уберите руки!

То ли от негодования, то ли от волнения у меня взялись откуда-то силы, и я толкнула Кошкина – да так, что он отшатнулся. А я, не дожидаясь, пока меня остановят другие урядники, бросилась бежать на голоса.

Там, в другом конце коридора, было куда больше света. Дверь в комнату Ильицкого оказалась раскрытой настежь, а внутри шныряли полицейские и учиняли, подняв шум, самый настоящий обыск. Евгений сидел в углу и вяло огрызался на какой-то вопрос Севастьянова, еще не замечая меня.

– Что… что здесь происходит? – вырвалось у меня от отчаяния, потому что я догадывалась, что за обыском неминуемо последует арест. – Вы же хотели прежде допросить цыгана, вы не имеете права вот так просто…

Я произнесла все это скороговоркой и лишь после поняла, что выдала Кошкина – про цыгана я, как и все остальные, не должна была бы знать.

Севастьянов же, прекратив разговор с Ильицким, внимательно на меня посмотрел. Разумеется, заметил мою оплошность и сделал выводы.

– Мы не смогли допросить цыгана, Лидия Гавриловна, – отозвался он на удивление спокойно и даже сделал знак Кошкину не трогать меня, а затем поднялся с кресла и медленно, продолжая со вниманием смотреть мне в глаза, подошел ближе. – А знаете почему? Потому что его нашли мертвым в погребе дома его любовницы. Ножом со спины закололи, знаете ли.

Я невольно ахнула и отшатнулась от него.

– Ну, не при дамах хотя бы! – поморщился Ильицкий в адрес Севастьянова. – Даже мне от этих подробностей не по себе…

– Прошу прощения. – Пристав не к месту улыбнулся. – Но согласитесь, что совпадение забавное: только цыган и мог подтвердить ваше алиби, Евгений Иванович, а его так не вовремя убили. Или наоборот – вовремя? – въедливо уточнил он.

Но тут же отвлекся, потому что один из урядников, проводивших обыск, воскликнул вдруг с воодушевлением:

– Пал Палыч! Мы нашли! Мы нашли…

Он бросился к начальнику, подобострастно показал ему некий очень мелкий предмет, извлеченный, кажется, из кармана сюртука Ильицкого, что висел на стуле. Желая рассмотреть предмет, я сделала шаг вглубь комнаты и остановилась у письменного стола.

Это было золотое украшение – громоздкий перстень без камня, но с вензелем в виде буквы «М», насколько я сумела разглядеть.

Поняв, что это означает, я вновь вскинула испуганный взгляд на Ильицкого – как этот перстень оказался в его вещах? Почему? Его подкинули ему, не иначе…"

"– Вот, Лидия Гавриловна, полюбуйтесь. – Севастьянов, взяв перстень двумя пальцами, показал его мне, давая убедиться, что на нем действительно выгравирована буква «М».