на улице... в классной комнате... в театре... в спальне... с наручниками на руках.

На крыльцо вышла миссис Лопес.

– Не хотите ли чего, мистер Флетчер? Принести вам выпить?

– Яблочный сок.

– У нас нет яблочного сока.

Флетч резко повернулся к ней.

– У вас нет яблочного сока?

– И никогда не было. Кому он нужен в стране апельсинового сока?

Флетч молча смотрел на нее.

– Хотите, я добавлю в апельсиновый сок пару капель рома?

– Извините, – Флетч оставил миссис Лопес на крыльце, а сам направился на второй этаж.

ГЛАВА 37

Флетч постучал в дверь комнаты Фредерика Муни и вошел, не дожидаясь приглашения.

Муни сидел в кресле, сложив руки на коленях и молча смотрел на Флетча.

– Давно вы не пьете? – спросил Флетч.

– Больше трех лет.

Дорожная сумка стояла на полу у кровати. Флетч наклонился, достал одну из бутылок. Выдернул пробку, понюхал содержимое.

– Яблочного сока в большинстве баров не найти, – пояснил Муни.

Флетч поставил бутылку на комод.

– Вы потрясающий актер.

– По-моему, вы и так это знали, – Муни уселся поудобнее. – Конечно, у меня было преимущество. Если к кому-либо приклеили ярлык «пьяница», так уж до самой смерти.

– Мокси сказала, что вы были пьяны, когда она приехала в свою квартиру в Нью-Йорке.

– Я просто создал соответствующую обстановку, понимая, что она обязательно заявится. Пустые бутылки, грязные, липкие стаканы...

– Но почему?

– Я хотел видеть ее, сам оставаясь невидимым. От трезвого Фредерика Муни она отгородилась бы стеной. Я слишком долго не подпускал ее к себе. А потому и она бы держалась со мной чисто формально. Вот я и решил, что лучше всего прикинуться беспросветным пьяницей. Перед таким отцом Мерилин будет держаться естественно. И за последние несколько недель я узнал, какая у меня чудесная дочь.

– Но она вас так и не узнала.

– Это неважно.

– Значит, находясь в нью-йоркской квартире, вы все выяснили. Насчет Питермана...

– Конечно. Я даже прочел сценарий «Безумия летней ночи». Я понял, что происходит. Видите ли, Флетч... – Флетч в изумлении уставился на него. Он не мог осознать величия сидящего перед ним гения. Питерман, Питеркин, Питерсон, Паттерсон, как только не обращался к нему Фредерик Муни, прекрасно зная, как его зовут. – ...Когда мне было чуть больше двадцати, меня чуть не погубил один из таких вот шарлатанов-менеджеров. Пять лет меня таскали по судам. А ведь я доверял этому человеку, как самому себе. Я не мог спать, не мог работать, чувствовал себя таким слабым, таким беззащитным. А слабому и беззащитному совсем не до творчества. Должен быть какой-то закон, защищающий артистов, художников, поэтов. Таких, как я, не так уж много, жизнь наша коротка, энергия ограничена. И мы не можем растрачивать ее на адвокатов, играющих в свои бумажные игры.