Правую не стал использовать, тяжелая она у меня, что в той, что в этой жизни. Мой непедагогический приемчик сработал лучше всяких убеждений и нравоучений. Класс вмиг затих, а я направился к лежащему на полу «Чапаеву». Настал его черед. В это время кто-то швырнул мне в спину мяч. Пацаны снова заржали. Смеялись уже те, кто не огреб подзатыльников. Ну, ничего, подзатыльников мне не жалко. На всех хватит. Я поднял с пола «Чапаева» прямо за ухо, и уже готов был снова наводить репрессии, но общий гвалт вдруг перекрыл высокий, пронзительный голос, напоминающий визг циркулярки.

— Это что еще за безобразие!

Все эти второгодники мгновенно заткнулись. Даже «Чапаев» вытянулся в струнку — могёт, значит! Я отпустил его ухо и, поморщившись, оглянулся. Мои худшие предположения оправдались. Так и есть — в спортзал вползла Эвелина Ардалионовна. Она прошествовала на середину, стуча каблуками под доскам пола, размеченного под баскетбольную площадку. И каждый стук отзывался в моей нижней челюсти, как жужжание бормашины. Она поравнялась со мною и протянула плоскую то ли тетрадь, то ли книгу большого формата. Я взял ее, ощущая шершавость картонной обложки, не зная, какую еще подлянку мне уготовила судьба.

— Вы не взяли классный журнал, Александр Сергеевич! — укоризненно произнесла завучиха, развернулась и постучала каблуками к выходу."

"Удивительно, но гробовая тишина сохранилась и после того, как за Шапокляк закрылась дверь. Я машинально раскрыл журнал. И первым делом увидел список фамилий учеников восьмого «Г». «Гэ» оно и есть «гэ»… И вдруг меня осенило. Я понял, что Ардалионовна вручила мне оружие. Всякий урок начинается с переклички. Шурик Данилов, как отличник, наверняка знал это назубок, а вот я нет. Эти оторвы поняли, что я не знаю ни их имен, ни «заслуг» и попытались надо мною куражиться. Сейчас им придется туго. Я повел пальцем по списку, хотя понятно, что начинать надо с буквы «А».

— Можешь вернуться в строй, малыш, — сказал я «Чапаеву».

В строю хихикнули, но другие весельчака не поддержали. И я начал перекличку:

— Абрикосов!

— Я! — отозвался самый мелкий шкет, лопоухий и конопатый, но при этом — не рыжий, а скорее белобрысый.

— Борисов!

— Здесь, — буркнул самый толстый.

— Веретенников!

— Тута! — осклабился чернявый живчик.

— Григорьев!

— Болеет, — сообщил конопатый Абрикосов.

— Первого сентября и болеет? — удивился я. — Нашел время…

— У него ветрянка…

— Ясно… Идем дальше… Доронин!

— А как же! — откликнулся «Чапаев».

Я уже начал опасаться, что в этой сборной второгодников и тунеядцев окажется по гаврику на каждую букву, но на Доронине система сломалась.