Не могу сказать, что была удивлена или сильно разочарована, но досада все равно грызла, вялая и прилипчивая.

Мне казалось, что я провалилась в какое-то безвременье. Жизнь шла за периметром, а я замерла на одном месте. Все повседневное словно засасывала какая-то воронка, без следа. Это было похоже на затяжную болезнь, которая проходила, но очень медленно. Я вспоминала о том хорошем, что у нас было с Сашкой, и становилось так больно, что он все убил. Потом вспоминала обо всем плохом и пыталась радоваться. Что все кончилось. Что у нас нет детей. Но радоваться получалось так себе.

С Федором мы встречались когда два, когда три раза в неделю. Ходили в театры, на выставки, в рестораны, ездили за город. С ним было хорошо, спокойно. И интересно. Он мне нравился, и я очень надеялась, что из этого со временем вырастет нечто большее. Не сейчас. Когда с Сашкой все закончится по-настоящему.

Ольга к этому предприятию отнеслась с сомнением с самого начала.

- Нат, - вздохнула она, когда я рассказала ей о нашем первом свидании. – Прости, это безнадега. Хотела б я ошибиться, конечно, но…

Мне тоже хотелось, чтобы она ошиблась. В конце концов, разве не бывает так, что чувства появляются со временем, когда люди лучше узнают друг друга?

Как-то я мыла руки в туалете и услышала разговор медсестры Алены и уборщицы Даши, стоявших в коридоре.

- Учись, Дашка, как устраиваться по жизни надо. Вон Матвеева – ни кожи, ни рожи. Один денежный мужик ее запустил с ноги, так она не успела еще развестись, а уже другого подцепила.

- Не говори! – поддакнула та. – Повозилась с шавкой паршивой - и в дамки.

А всего и надо-то было Федору один раз заехать за мной в клинику. Допустить, что от денежного мужика можно самой сбежать, теряя тапки, им, похоже, в головы не приходило. Ну что ж… Маму вон тоже клинило почем зря. С одной стороны, ей не нравилось, что Сашка, по ее деликатному выражению, грубо со мной обращался. А с другой все равно надеялась, что мы помиримся. С нее-то папа всю жизнь пылинки сдувал, она и представить себе не могла, что бывает иначе. То есть могла, конечно, но в какой-то очень отвлеченной теории.

Тошка утешал как мог. К осени он еще больше раздобрел, несмотря на то, что я старалась его не перекармливать. Есть такие еноты, которым хоть три орешка дай, все равно будут жиреть не по дням, а по часам. Впрочем, даже шариком Тошка не стал меньшим пакостником. Стоило только выпустить из клетки, он немедленно начинал что-то драть или стирать. Или тащил все, что не было прибито. Иногда хотелось его отлупить, но Тошка смотрел на меня такими глазами, что рука с пластиковой бутылкой, которой он боялся больше всего на свете, опускалась сама собой.