В таких вот случаях человек себя всегда виноватым чувствует, даже если его собственной вины нет никакой…"

"Хорошо еще, что меня не нужно было переть на себе. Сам кое-как, опираясь на Леньку, прыгал на одной ножке, пытался пару раз на двух, как ни болело, но ребята цыкнули: еще, мол, непроизвольно заорешь от боли, были примеры, и мало ли кто услышать может, так что прыгай уж на одной, что тут поделаешь, с каждым может случиться…

Добрались мы до той бухточки, я остался там, в лесу, а ребята быстренько ушли ко второму объекту, они и так из-за меня не укладывались в расчетное время, возвращаться пришлось бы уже при дневном свете.

Со мной, конечно, никто не остался: зачем мне няньки? Руки у меня целы, в случае чего отстреливался бы и лежа, разве что позицию не поменяешь. Автомат, немецкий «парабеллум», гранаты – в случае чего я бы уж постарался сколько бы нибудь ихних отправить к немецкому Богу, прежде чем до меня доберутся…

Остаток ночи у меня выдался скверноватый: как всегда, через какое-то время рану начало дергать-крутить, ознобом колотило, так что зубы стучали, да и время не летнее, еще очень даже прохладно.

Это у меня было третье ранение за войну, так что я не паниковал, знал заранее, что именно так вскоре и будет, но все равно очень уж паршиво такое переживать… Особенно одному ночью, в лесу. В голову поневоле лезут самые печальные мысли: ребята могут и не вернуться, на меня могут и немцы выйти светлым днем. К катеру я, пожалуй что, сполз бы, но мало ли как до его прихода обернуться может…

Вот так я и дотянул до рассвета, в колотуне, постукивая зубами, при дурных неотступных мыслях. Ребята все не шли. Я себе втолковывал, что так и должно быть, даже если возвращаться будут необнаруженными и без погони на пятках, все равно часа три светлого времени пройдет.

Только дурные мысли отгоняются плохо…

И вот, когда уже начало светать вовсю… Как бы объяснить… Что-то в этом рассвете было не то. Как-то чуточку иначе все выглядело. И небо какого-то другого оттенка. Словами передать невозможно, но оттенок другой, незнакомый, словно бы даже и неприятный. И со стороны моря встают какие-то непонятные отсветы, словно в воде что-то горит разноцветным пламенем и над морем колышутся отблески. «Ну все, – думаю, – товарищ старшина второй статьи, приплыли».

Слова «галлюцинации» я тогда по молодости лет, а главное, недостатку образования не знал, поэтому думал попросту: «маячить начало». Может накатить в подобной ситуации легонький полубред, это всем прекрасно известно.

Однако если подойти вдумчиво, то странности относятся только к небу и к этим отсветам над морем. Лес остается прежним, с ним никаких странностей не происходит. Что, впрочем, ничего и не доказывает…

Длилось все это, пожалуй, не так уж и долго, минут несколько.