Получится невероятно! Попробуешь, оторваться не сможешь, придется выклянчивать у тебя хотя бы глоточек. Поделишься?

— Охотно, — улыбается Саня. — Я столько не осилю. А приправы сейчас?"

"— Нет, постой, дай вину согреться, а пока можешь нарезать… — брат цепляется взглядом за порез на пальце Сани. — Впрочем, я сам нарэжу сочный апэльсин.

Рахман нарочно делает мерзкий акцент, у меня внутри все подгорает. Зачем он таким клоуном себя выставляет? Он несколько языков знает!

— С тебя — самое ответственное, будешь добавлять по вкусу.

— По моему вкусу? — сомневается Саня.

— Мы будем класть по минимуму и дегустировать.

Седа сервирует тарелку нарезками, у нее ловко выходит, держится в стороне от двоих, колдующих над кастрюлей. Они болтают, шутят. Саня сует свой маленький носик во все расставленные специи, нюхает, предлагает Рахману, а тот… Блять, сука. Клоун! За сердце хватается, как будто ничего вкуснее в жизни не нюхал и так деликатно, но понемногу прикасается к девчонке — то бедром, то боком, то за поварешкой тянется, обязательно через Саню.

Мне, в целом, похуй.

Но когда длинные пальцы Рахмана выуживают нарезанную дольку апельсина, поднося ко рту девчонки, внутри что-то лопается.

— Попробуй, он должен быть сладким, но не кислым… — мажет оранжевой долькой по губам Сани.

Мое зрение фокусируется так остро, что я вижу крохотную капельку, скользнувшую по губе, по подбородку. В свете лампы золотятся пушистые реснички, дрогнувшие вниз.

Губы Сани впускают дольку в ее ротик, у меня — слюна. Я чувствую вкус и запах. Волоски на затылке приподнимаются. Сердце, напротив, уходит вглубь и оттуда сотрясает барабанными ритмами грудную клетку, тело.

— Кажется, не кислый, — улыбается Саня.

Рахман доедает остатки.

— Самое то, — облизывается.

Жар становится невыносимым. Над губой ползет что-то горячее.

— Расул, у тебя кровь из носа пошла, — разбивает состояние вакуума и кокон ультра-напряжения голос Седы.

Ее пальцы с салфеткой тянутся к моему лицу. Отобрав клочок бумажки, машу в сторону.

— Седа, иди к Рамине, — резко прошу я. — Ей срочно нужно с тобой обсудить кое-что.

— Что с ней?

Я шиплю, перейдя на наш язык:

— Твоя дочь на мужиков вешается, как последняя дырка.

Темные глаза Седы вспыхивают огоньком злорадства.

Ах ты подлая, знала, что ее дочурка напридумывала себе всякого, и притащила с собой в качестве провокации, чтобы меня только от мыслей в бараний рог скрутило, будто она — дочь моя, хочет близости? Чтобы тошнило от вероятности подобного кровосмешения даже на уровне предположений?!

Подойдя к ней близко, цепляю за локоть:

— Пошла отсюда, шармута. Не высовывай нос из комнат вместе с дочерью.