Клянусь, не останется, — Мирасов присаживается поближе. — Послушай!

— Осторожнее!

Но он уже присел задом на пакет с уткой, а она жирненькая, и Расул своим задом угодил прямо в застывший сок с жирком, растекшийся по пакету.

— Блин, я же сказала, что надо осторожнее, чего ты такой неуклюжий?!

— Здесь что?

— Утка, блин. Я ела утку.

— На улице?

— Выкинуть хотела. Жалко стало, поела немного. Что? — нервничаю, столкнувшись взглядом с глазами Мирасова.

Они полны удивления и какого-то смущения. Расул отводит взгляд первым.

— Ничего. Так что насчет сына, Саш?

— Ничего, Мирасов.

Ничего насчет сына. Не верю я тебе, понял? С тобой, как на американских горках. Взлет и падение. Больно. Я уже на них каталась и не могу позволить тебе прихотью разбить сердце моему сыну! Тебе сегодня надо, до усрачки, до звездочек, а завтра… завтра пошла на хрен и храни ноги в тепле!

Мирасов скрипит зубами.

— Обвинения… справедливые, — говорит хрипло, голос корежит. — Но сейчас иначе все. И с сыном я так не поступлю."

"— Нарисовался, отец-молодец. Когда все самое трудное и сложное позади, когда ночами не спишь, потому что у него зубки, а потом на энергетиках ебашишь работу.

Когда не знаешь, от чего, блин, у него живот твердый. Когда тупо не можешь уснуть рядом с ним от страха, что не вывезешь это… Когда руки опускаются от его истерик и хочется по сладкой заднице надавать, а потом, блять, стыдно! Стыдно, что я за мать такая.

В голосе звенят слезы. Делаю паузу, отдышавшись.

В тишине неожиданно громко звучит:

— Полагаю, лучшая.

— Ой не звизди, Мирасов. Сейчас ты мягко стелешь, а потом мне спать жестко. Нет! Не хочу тебя отцом сыну, не заслужил.

Не заслужил!

— Дай заслужу, — снова вгоняет тон в безэмоциональный, а самого трясет.

Трясет и глаза пустые, больные, но с огоньком дикой надежды.

— Хочешь, чтобы я тебя пожалела?! А ты…. ты меня пожалел? — обида вскипает. — Ты меня убил, Мирасов. Просто убил. У меня есть работа и сын. Больше нет ничего. Отщипнуть и от этого хочешь? Откусить побольше?

— Жалеть меня не надо, — гневается.

В голосе пробуждается рык.

Ощущение, что он задыхается, но полной грудью так и не дышит.

— Просто прошу о встречах с сыном.

Можешь даже не говорить, что я ему не чужой человек.

— Чужой. Чужой, Мирасов.

— Дай шанс стать не чужим, — вцепился в меня.

Хуже клеща.

И почему я уйти не могу? Его взгляд как кнут, что обмотался вокруг моего горла.

— На тебя не претендую, — ставит точку. — С сыном познакомь.

— Вот как…

Даже не знаю, обидно мне или радостно.

Должно быть радостно, но что-то не наблюдаю я в себе радости.

— И что… шмара какая-то вокруг тебе увивается? Учти, грязь рядом со своим сыном не потерплю.