Это было так непривычно, после крошечных островков Севера. Целый материк. Под нами проплывали замки, города, деревни, дороги, по которым двигались повозки. Живя здесь, можно даже и не подозревать, что с миром что-то не так, что он распадается на части… мало ли, что делается у каких-то дальних рубежей, здесь-то все совершенно нормально.

Гиллеврей сказал, этот остров еще не вполне наш, чуть ближе к вечеру мы преодолеем последний разлом, но бездны и облаков под ногами там пока не видно, больше похоже на гигантское ущелье, теряющееся во тьме. Правда разлом расширяется год от года.

А уже за ним, где-то через три часа, будет Китдан.

По дороге мы дважды останавливались в трактирах на ночь. И даже первый был куда уютнее замка Харелта, а уж второй… мягкие ковры на полу, серебряные зеркала… и воды – хоть залейся! Пусть даже и там ее приносили в ведерках. Кстати, когда я упомянула об этого венатору, он сказал, что во дворце и богатых районах Китдена есть водопровод, и хоть и греют воду в специальных котлах, но душ принять можно совсем по-человечески. Пожалуй, уже одно это может примерить меня с придворными интригами.

Но выходит, я променяла Харелта на горячий душ?

Кто еще знает, может быть, во дворце я встречу настоящую любовь, такую, что и сомневаться не буду – есть у меня какие-то чувства или нет. А то ведь понять не могу. Или не встречу.

Честно говоря, я не очень-то верю в любовь, со мной пока ничего такого не случалось. И все, что я знаю из жизни… Любовь – это зависимость, а я зависимости не хочу. Моя мать очень любила отца. Она оставила карьеру ради него, всю свою жизнь посвятила ему и семье, пыталась во всем угодить, порадовать. А ему было плевать на это, он пользовался, но… Я даже не знаю, любил ли он ее хоть когда-нибудь.

Или меня… я тоже была ему безразлична. Он не обижал нас, не делал ничего плохого… ну, по крайней мере, очень долго. Обеспечивал всем. А потом как-то сказал маме, что ему надоело жить с разжиревшей коровой, которая не следит за собой, и которую не интересует ничего, кроме уборки и кухни, с которой не о чем поговорить. Ушел к другой. А у нее больше ничего не осталось, никакого смысла… Мне он вообще ничего не сказал, просто ушел. Правда регулярно переводил деньги, пока мне не исполнилось восемнадцать. Потом, год назад, у мамы появился новый ухажер, но только он еще хуже. Мне кажется, маме он нужен только потому, что «хоть какой, а мужик», она боится остаться совсем одна.

Я не боюсь. И не верю в любовь.

И «хоть какой» мне не нужен. Я как-нибудь справлюсь.

И как бы я не относилась к Харелту, но бросать все ради него я не буду.

* * *

Китден встретил нас тусклыми огнями газовых фонарей. Пока мы летели, я видела, как их зажигали, один за другим. Это было удивительно.