И очень быстро и четко соображал, какие придется предпринимать действия и шаги, чтобы замять все это дерьмо! Так, менты местные, это не проблема, он договорится, обслуживающий персонал – тоже решаемо, а как с остальным разбираться – посмотрим по ходу!

«Ах ты ж, твою мать!!!»"

"Он понимал, что Победный не остановится! Он сейчас ничего не слышит, не видит и не соображает – все! Он пойдет до конца, потому что этот придурок – прости господи его душу грешную! – вступил на глубоко личную территорию Диминого сердца и тронул его единственную женщину! Если бы дело касалось бизнеса, работы, какого бы уровня заваруха ни случилась, или другой какой женщины – Дима бы хладнокровно все осмыслил, просчитал до мелочей и без эмоций сделал бы противника.

Осип, естественно, мог одним движением отключить Победного и остановить смертоубийство. Но Дима ему не простит этого никогда! Это его бой и его женщина!

Но если не остановить, Дима не простит никогда себя и возьмет на всю оставшуюся жизнь на душу грех и тяжесть убийства!

«Твою мать!!! Вот твою же мать!!!»

И уже ничего не будет в жизни Победного: ни смеха, ни радости, ни открытости, ни счастья, которое только что у него началось!

И Маша…

И ничего уже у них не сложится после этого – потому что она не простит себе никогда, что он убил из-за нее человека, и он будет помнить, что из-за нее убил!

Она сейчас доберется до него, начнет кричать: «Дима, прекрати!!!» – хватать за руку, пытаться оттащить, а он, находясь в горячке и безумии своего боя, не осознавая ничего вокруг, слыша только свой утробный рык хищника, оттолкнет и удавит Юрика, как вошь поганую, поняв, что ему хотят помешать.

Осип прикинул, куда может отлететь Машка и насколько это безопасно, и немного сместился на всякий случай, чтобы подхватить.

А Машка добралась до Димы… и остановилась.

Медленно положила ладонь на его руку, которой он придерживал за брючный ремень над полом гниль, которую душил. У Юрика закатились глаза, лицо налилось лиловым окрасом, он дергал ногами, сипел и все цеплялся обеими руками за пальцы Победного, пытаясь оторвать их от своего горла.

– Дима! – позвала Машка.

И зов этот был настолько странен, нереален. В негромком, но четком, прозвучавшем яснее взрыва голосе слились, переплетаясь, несовместимые интонации – и зов любимой, и требование прийти к ней, и крик о помощи, и неодобрение, и обещание будущего, и напоминание о крае серебристого раструба, где они побывали вдвоем, и крик матери «домой!» загулявшемуся малышу…

Это был колдовской зов, из запределья!

И Дима услышал! И повернул к ней голову.

И перестал сжимать пальцы – не убрал руку, – перестал усиливать давление.