Опасаясь, что могу упасть с ребенком, я незамедлительно скинула туфли и, оставив их в беседке рядом с качелями, подхватила малыша на руки и понесла по направлению к дому. Было в этом ритуале нечто завораживающее: я чувствовала, как Ной, постепенно обмякнув в колыбели из моих объятий, сладко засопел, я чувствовала ровный ритм его сердца и тихого дыхания, гревшего мое плечо, я чувствовала его детский теплый запах — и от этой доверительной близости ребенка душа сжималась от смешанных эмоций, а сознание пульсировало вопросами, на которые у меня не было ответов.

Каково это могло бы быть — держать в объятьях и петь колыбельную собственному сыну, нашему с Ричардом сыну?

Каково это могло бы быть — открывать с нашим сыном этот мир заново, через призму его детского восприятия?

Каково это могло бы быть — смотреть, как Ричард по-взрослому разговаривает с сыном и учит его первым жизненным истинам?

Передавая ребенка в руки его матери, я улыбнулась и позавидовала тому простому женскому счастью, которое она имела сполна, может быть, даже не задумываясь, насколько счастлива.

Всю обратную дорогу до беседки я глушила ком в горле, стараясь не расплакаться. Я пыталась вытравить, выжечь, заблокировать, спрятать как можно глубже воспоминания о той страшной ночи, но ребенок в моих объятьях слишком сильно растеребил рану. Она мучительно кровоточила, не давая сознанию закрыть или успокоить боль.

Зайдя в беседку за туфлями, я присела на краешек скамейки, чтобы привести эмоции в порядок перед тем, как вернусь к гостям. Наконец, уняв дрожь в коленях, я обулась и сделала шаг к выходу.

— Думаешь привязать его ребёнком? — услышала я голос Марты и резко остановилась.

Черт! Ну откуда она здесь взялась?

Ее слова вновь больно полоснули воспоминаниями о больнице, но я, взяв себя в руки, натянула маску спокойствия и повернулась к немке.

— Я его не привязываю, — ответила я, моля Бога, чтобы мой голос звучал ровно и не дрожал.

— Не привязываешь, так мечтаешь об этом, — как-то философски отметила она и внезапно села на скамейку, будто нацелилась на длинный разговор. — Первая любовь… Первый мужчина… И тебе кажется, что это навсегда…

— Почему вы считаете, что Ричард — моя первая любовь и мой первый мужчина? — все же не выдержала я.

Любопытство взяло вверх — меня давно мучил вопрос, откуда она узнала этот факт. Она растянула рот в улыбке, определенно довольная, что попала в цель.

— Так… предположение, основанное на жизненном опыте, — пожала она плечами. — Не трудно вычислить. По глазам видно… Но я бы на Барретта слишком не рассчитывала. Он не тот человек, который заводит семью и ищет тихой гавани. Ему нужна острота ощущений, кураж охоты. Хотя, — и немка склонила голову набок, — у тебя есть один выход.