Забавно, но именно Дед, когда мне было лет четырнадцать, впервые заговорил со мной о вопросах, которые обычно обсуждают матери с дочерьми-подростками, справедливо полагая, что моему отцу такое не придет в голову. В сущности, в то время Дед был очень одинок. И я стала средоточием всех его чувств. Нерастраченной родительской любви и нежности. И эти годы он, как и я, наверное, был счастлив. Пока мы оба не угодили в капкан.

После той истории он стал появляться у нас редко, но звонил каждый вечер и весело болтал со мной, а у меня не было сил поддерживать эти ничего не значащие беседы.

И я замыкалась в себе, покорно делая то, что от меня хотели: шла в школу, учила уроки, выполняла работу по дому и все больше погружалась в мир своих безрадостных мыслей. В конце концов даже отец забеспокоился, решив, что у меня какая-то серьезная болезнь, начал таскать меня по врачам, а когда врачи болезнь не обнаружили, попросил Деда поговорить со мной и по возможности выяснить, что же происходит.

Мы сидели в гостиной, Дед опасливо держался в стороне, а я, пряча взгляд, твердила: «У меня все хорошо».

Отец, подслушивающий под дверью, не выдержал и, войдя в гостиную, с солдатской прямотой задал вопрос:

– Ты что, влюбилась? Отвечай немедленно.

– Уйди, ради бога, отсюда! – рявкнул Дед, и отец от неожиданности попятился, едва не налетев на стол. – Знаешь, у меня есть отличная идея, – когда отец ушел, сказал мне Дед. – Твой папа, ты и я поедем отдыхать. На две недели. Представляешь? Покатаемся на водных лыжах, даже поднимемся на воздушном шаре…

«Я не ребенок», – хотелось ответить мне, но я согласно кивнула. Ведь он будет с утра до вечера рядом со мной целых две недели.

Отец сначала эту идею поддержал и даже вместе с нами выбирал подходящий отель. Но потом, как бывало не раз до этого, какие-то дела не позволили ему взять отпуск, и он с облегчением сказал:

– Отправляйтесь вдвоем.

Ему даже в голову не могло прийти, что из этого может получиться. С семи лет я везде ездила с дядей Игорем, и отец так к этому привык, что искренне не видел в этом ничего предосудительного. И мы отправились вдвоем загорать и набираться сил.

Первые два дня на отдыхе мы старательно разыгрывали привычные роли: я – ребенка, он – друга отца, считающего меня своей дочкой.

Я была уверена: если буду вести себя иначе, то потеряю его. И если не буду, все равно потеряю. Эта безнадежность приносила мне странное успокоение, и я в самом деле наслаждалась возможностью быть рядом с ним, слышать его, просто радоваться, что мы вдвоем.

Я видела, как на него смотрят женщины, но теперь не испытывала ненависти, и желания придушить их всех не возникало. В конце концов, он любит меня.