Едва я оказываюсь в коридоре, как за моей спиной хлопает дверь. Громко и с обидой. Как бы озвучивая эмоции своего хозяина.

Сворачиваю в свою комнату и прижимаю трясущиеся пальцы к губам. Так, словно стремлюсь сохранить на них нечто важное. То, что хочу спрятать от посторонних.

Перед глазами до сих пор стоит взгляд Алаева, пылающий страстью и нежностью… А в ушах по-прежнему звучит его надрывно-молящее «Лера… Лера…»

Глава 34

Тимур

Мне не спалось. За остаток ночи так и не удалось сомкнуть глаз. Ворочался с боку на бок до рассвета, сжираемый мучительным отупляющим чувством, в котором я никогда не признаюсь вслух. Ни себе, ни кому-либо другому. Ни одной живой душе. И неживой тоже.

Когда солнце, пробравшись через занавески, начинает царапать воспаленные веки, я встаю с кровати и плетусь в душ. Долго стою под колючей ледяной водой, изредка клацая зубами. Все жду, когда дурное наваждение ослабит свою звериную хватку, но этого так и не происходит. На душе по-прежнему хреново. Только теперь вдобавок к этому я еще и замерз как собака."

"Высушив полотенцем волосы и наспех одевшись, спускаюсь вниз, чтобы выпить чашечку черного молотого. Без кофеина я вряд ли выдержу сегодняшний день.

Миную лестницу и разочарованно выдыхаю: в гостиной – традиционное семейное сборище. Елизавета приготовила очередной претенциозный завтрак и теперь счастливо светится, глядя на то, как дочь и муж и уплетают его за обе щеки.

Отвратительное зрелище.

– Тимур, доброе утро! – заметив меня, женщина улыбается. – Есть будешь?

Каждое утро она задает мне один и тот же вопрос и получает неизменный ответ:

– Нет. Не голоден.

Бросаю негромкое «доброе утро» отцу и, стараясь не глядеть на белобрысую макушку Леры, подхожу к кофемашине. Ее присутствие вымораживает похлеще холодного душа, поэтому я бросаю все силы на то, чтобы оставаться бесстрастным. Ну или хоть бы делать вид, что мне пофиг. Что меня не размазывает по стенке несбывшихся ожиданий, как таракана по кафелю.

– Тимур, я давно хотел у тебя спросить, – говорит отец, когда я сажусь за стол с чашечкой двойного эспрессо, – ты все еще общаешься с младшей дочерью Ланского? Как уж там ее? – напрягает память. – Вероника, кажется.

Вскидываю глаза на батю и при этом случайно цепляю лицо Грановской. Она попадает в поле моего зрения ненамеренно, но, пересекшись с ней взглядами, я уже не могу отвернуться. Будто под гипноз попал. Сердечная мышца пашет на износ, фигачит на предельных скоростях.

Лера первая разрывает наш зрительный контакт. Опускает длинные ресницы и концентрируется на стоящей перед ней тарелке. А меня снова злость накрывает. Снова слышу ее томное «Никита», брошенное в ночи…

Сука! Никогда еще в постели меня чужим именем не называли. Никогда. И это, мать вашу, с ума сводит. Адски злит.