Создается впечатление, что он не ожидал такого ответа от меня. Я может и сама не ожидала, но выбор менять не буду.

— Какие глупости у тебя в голове. — Буднично отзывается он, словно моя проблема — ерунда. И я вдруг, сама от себя не ожидая, начинаю защищаться.

— Конечно, кому-то вроде тебя не понять моих глупостей, — к глазам подкатывают слезы, меня будто загнали в угол сразу два близких человека. И никто из них не готов понять, принять ту боль, что гложет меня. Я не понимаю… почему они так со мной. Почему так сложно, просто поддержать мое решение быть взрослым, самостоятельным человеком?

— Кристина, — Руслан наклоняется, пытаясь разглядеть мое лицо, но я упорно отворачиваюсь. — Человек без высшего образования в десяти процентов из ста может добиться чего-то стоящего. В остальных случаях, он так и остается работать в магазине.

— А чем плоха работа в магазине? — взрываюсь я.

Несколько минут он молча смотрит на меня, так будто впервые видит. В этот момент, мне кажется, мы стоим на разных уровнях зрелости. И ощущаем жизнь тоже по-разному. Я раньше не задумывалась об этом, но теперь — есть ли у нас вообще будущее? Соболев родился в обеспеченной семье. Ему место в президентском кресле крутой фирмы, а где мое место? Что будет, когда пройдет страсть, которая застилает нам глаза? Что будет через два, три, четыре года? А будут ли они вообще у нас?

— Если ты ждешь, что я поддержку твое решение — нет, я этого делать не стану. — Строго цедит он, мягкость во взгляде пропадает и там появляется холод. — Проблемы взрослых — это их проблемы. Хочешь денег, пиши дипломные на заказ, в конце концов, пробейся в издательство и продавай книги. Но не бросай учебу. Эмоции пройдут, а жизнь остается.

— То есть с девочкой из магазина, которая сидит за кассой, ты встречаться не сможешь? — к горлу подкатывает болезненный ком. Я не могу его сглотнуть, мне в целом уже и сидеть здесь противно. Воздуха не хватает, тело потряхивает. И опять это дурацкое качество — сбегать при первых трудностях. Даже в разговорах. Я ведь действительно хочу сбежать.

Руслан бьет ладонью по столу, чем привлекает внимание персонал кофейни. Он злится, я тоже злюсь. Но разве не должно быть все иначе?

— Причем здесь я, наши отношения? — Соболев не кричит, но тон его голоса такой стальной, резкий, будто мы чужие друг другу.

— Притом! Разве ты не поэтому печешься? — в груди дыра, как от пули, что пронзила навылет. Мне страшно от того, что происходит. От того, что я сама раскачиваю и без того неустойчивое положение.

— Стой, — он поднимает руки, и старается смягчиться. — Давай закажем мороженое, и сбавим градус. Я не…

— Нет, — поднимаюсь из-за стола. — Я, пожалуй, пойду.