– Очень больно?

– Ага, – не стал я скрывать. – Где хоть я?

– Под Москвой. Тебя в генеральскую палату положили, отсюда только месяц назад Константина Константиновича выписали, а тебя на его место. Он видел тебя, успокаивал, говорил, что палата волшебная и у тебя все заживет.

– Хорошо бы, – отвечаю я. Надо же, Рокоссовский, значит, тут лежал, во дела! А кто же сейчас там наступление разворачивает? Брянск кто брать будет?

– Левитин тебе сообщил, что я живой?

– Да, чуть не прибила, когда пришел и орден мне сунул в руки. Я его спрашиваю, зачем мне это без мужа? А он в лоб: «Скоро, глядишь, и хозяин ордена появится». Я так и села!

– Представляю…

– Ничего ты не представляешь! Знаешь, как мне было страшно? Где ты? Что с тобой? У меня и так молока не было, вечно вся на нервах, а тут такое…

– Как Катюшка?

– Растет. Уж скоро годик. Пока не пошла еще.

– Пойдет, куда торопиться? Находится еще. Как вы живете?

– Я в госпитале, дочь со мной. Смены мне неполные ставят, понимают. Шесть часов работаю, потом к дочери. Комнату дали тут во флигеле. Мне тут больше нравится, чем в городе. Тихо, красиво, воздух…

– Ясно. А что ты говорила о генерале? Будто меня ему на смену положили, а выписался он месяц назад… – я пока не въезжал в тему.

– Так ты уже больше месяца в беспамятстве. Сначала в Москве лежал, там три операции сделали. То придешь в себя, то опять как мертвый. После третьей тебе вроде лучше стало. Температура перестала повышаться, задыхаться перестал. Вот сюда и отправили.

– Вот это я поспал, на всю жизнь выспался, – аж крякнул я. Боль была, я не лгал жене, но далеко не такая, которую помню. А вообще, охренеть можно, в памяти за все это время ничего не отложилось.

Тут пришло еще одно осознание. Твою мать, Андрюша, не наплел ли ты чего ненароком в беспамятстве за такой-то срок? Надо продумать варианты, как отбрехиваться стану.

– Валюш, ты не знаешь, я ничего не наболтал тут, пока валялся?

– Еще как наболтал! Доктор после первой операции такого нарассказывал, что с него подписку взяли.

– Ой мля… – только и прошипел я. Пипец, похоже!

– Поливал дерьмом ты всех. Удивительно, но ни товарища Сталина, ни Левитина не тронул. А так всем досталось. Даже Павлу Анатольевичу.

– То есть я ругался?

– Еще как!

– А о… – я попытался осмотреться.

– Ты о том, что мне тогда рассказывал? В сорок первом? – Увидев мой кивок, жена продолжила: – Нет, ничего такого. По крайней мере, я не знаю ничего. Но судя потому, что меня к тебе пускают, да и надзора нет, никакой охраны или еще чего, думаю, что ничего не наговорил. Кстати, ты так по-немецки шпаришь, аж заслушаешься, сначала только на нем и говорил, даже переводчика присылали!

– Поживи среди немчуры столько, родной язык забудешь! – фыркнул я.