Возле ног Демида растянулась тень оконной рамы, вытянутая к письменному столу, за которым сидит подполковник – человек медлительный, подстриженный под ежика, тот самый Никита Корнеев, который когда-то работал в Минусинске в чека.

Тоненько пискнула дверь – и на пороге – Анисья-Уголек. Демид выпрямился на стуле. Он ее увидел сразу всю – в бордовом платье с мелкими сбежавшимися в кучу складочками на боку, с ее такими необыкновенными пышными красноватыми волосами, в кудряшках которых запутались лучики солнца, отчего волосы будто шевелились, медленно разгораясь багрянцем. И вдруг потухли – лучики солнца переместились на смуглый лоб милиционера, который шел следом за Анисьей.

В ту секунду, когда Анисья перешагнула порог кабинета, держа голову вниз, она почувствовала, что в кабинете следователя сидит Демид. И, подняв глаза, встретилась с его немигающим взглядом.

Кровь отлила от лица Анисьи.

– Проходите, Головня. Садитесь, – проговорил милиционер, и она машинально двинулась к стулу, присев на краешек сиденья.

– Вы здоровы?

Она посмотрела на подполковника и, с трудом сообразив, что у нее спросили, ответила:

– Да.

Подполковник вышел из-за стола и занял место между Демидом и арестованной.

– Посмотрите на этого человека.

Она вся повернулась к Демиду, но поглядела не в лицо Демиду, а на мелко вздрагивающие пальцы, теребящие пуговицу гимнастерки.

– Кто этот человек?

– Демид Боровиков.

– Расскажите, как вы его знаете, когда впервые встретились, какие у вас были взаимоотношения.

Демид опустил голову.

– Я же… давала показания…

– Расскажите еще раз, и как можно подробнее.

Как же она сумеет рассказать поподробнее о своих взаимоотношениях с Демидом, если у нее в голове сейчас все перепуталось?

– Тогда… в тридцать седьмом году… я была еще девочка. Он же наш, деревенский, – и облизнула губы, напряженно собираясь с мыслями и с трудом удерживая нить рассказа. – Тогда я еще совсем ничего не понимала.

– Говорите.

Майор Семичастный писал протокол. Анисья поглядела, как записывает ответы майор, стиснула ладони.

– Не помню сейчас. В августе так или в сентябре – арестовали отца. Я побежала к Демиду Боровикову в пойму Малтата. Не помню, что говорила. Просила еще, чтобы он взял меня с собою в тайгу от матери…

– Вы подтверждаете это, товарищ Боровиков?

– Подтверждаю. Случилось это в начале сентября, в первых числах.

– Не вспомните, что она конкретно говорила вам о матери?

– Что она плохая, скверная, и что она, ее мать, то есть, никого не любит, кроме самой себя.

– А не сказала вам тогда Анисья Головня, что у матери есть особенная, тайная любовь?

– Нет. И слов не было ни о каких тайнах.