И мертвые, в конце концов, не свидетели.

«Я, кажется, старею! Как глупо влип, а? Где-то в деревне, среди бородатых космачей! В каких переплетах бывал, а здесь, в деревне!..» – Это было неприятно и обидно.

Испачканное кровью лицо Дуни с обезображенным лбом тянуло к себе взгляд убийцы.

– Уведите меня! Уведите отсюда! Я, я – не могу! Не могу! Душно! Душно! Воды! Дайте хоть воды!

– Слабоват на кровь-то, бандюга, – по-мужичьи тяжело проговорил Егорша.

– Отвернитесь к стене, арестованный, – приказал майор Семичастный.

– Что?!. К стене? Не могу! Не имеете права! Слышите! А-аа…

Зубы его так стучали, что он едва пропустил глоток воды, поданной ему Егоршей в железной кружке.

Его перевели в горницу, где еще недавно, он сидел с Дуней и она, жарко дыша ему в щеки, целовала его, а он, прижимаясь к ее оголенному пухлому и теплому плечу, набираясь тепла, думал, как ему в будущем поступить с непригодным к делу Иваном Птахой?

Один вид неприбранной пуховой постели, сбитых простыней, одеяла из верблюжьей шерсти подействовал на убийцу так, словно его силком втолкнули в открытую могилу.

А в это время в сельсовете, под охраной коммунистов Павлухи Лалетина, Вихрова-Сухорукого и Аркадия Зыряна, рассаженные в разные комнаты, сидели арестованные Иван Птаха и Филимон Прокопьевич, с почерневшим, как чугунка, лицом.

После того как акт был составлен, Ухоздвигова отправили в сельсовет.

Филимона Прокопьевича привели в дом Головешихи.

Входя в избу, Филимон Прокопьевич увидел тело на лавке под простыней. Ему никто не сказал, что на лавке под простыней Авдотья Елизаровна, но он и без слов догадался, что это она.

– Господи! – Филимон Прокопьевич перекрестился.

Майор Семичастный попросил фельдшера приоткрыть лицо Авдотьи.

– Узнаете?

– Она, значит. Она! Убил, значит? О, господи!

– Ваша жена?

– Какая жена, гражданин начальник! Никакая не жена! Схожденье имел по глупости. И то наездом. А так – никакая не жена.

– Об этом мы будем вести разговор в другом месте. Сейчас вы должны установить ее личность, опознать.

– Да опознал же!

– Головешиха – ее прозвище?

– Точно так."

"Филимон Прокопьевич подписал акт. Рука его тряслась, и он еле-еле вывел свою фамилию.

– Куда меня занесло, господи? Што я наделал, а? Истый лешак! И нет мне спасения ни на земле, ни на небе, – стонал Филимон Прокопьевич, беспокойно переступая с ноги на ногу. – Демида-то, гражданин начальник, как я и говорил, не вините.

– Потом, потом, – остановил майор. Семичастный. – Сейчас мы должны сделать обыск. Садитесь.

III

За два дня до ареста Демида Боровикова охотник Крушинин и лесообъездчик Мургашка сами заявились к властям, изобличая Демида Боровикова, будто бы подбивавшего их на поджог тайги.