Стэн тем временем отпустил руку Марта, оставив ее свисать вниз, и подвинул чашу ближе, чтобы мимо не пролилось ни капли драгоценной крови.

Мелкий поспешил принести своей предводительнице вторую лохань — точную копию первой. И та принялась за второй рукав.

— М-да-а… — протянула, снова разрезав ткань.

Еще бы. Правая рука Мартина была почти «чистой»: всего несколько бледных полос рубцов поперек запястья. Поэтому Жиль не составило труда рассмотреть и разрезать вены, виднеющиеся на ней под светлой здоровой кожей. Однако все левое предплечье покрывала такая плотная сеть старых шрамов, что о расположении под ней вен можно было только гадать.

А потoму Жиль, поразмыслив пару секунд, принялась резать наугад.

— Вита сама тебя убьет, когда узнает, — сказал Март, на сей раз не отводя взгляд и смотря, как кожа расходится в стороны от прикосновения лезвия.

Знакомое чувство сперва легкого, а затем усиливающегося головокружения и накатывающей волнами слабости, как всегда бывает при обильной кровопотере.

Перед глазами пролетели темные «мушки»…

— Биглоу ты убила только ради того, чтобы отправить меня в Пятилески той ночью?

— Конечно. — Жиль поднялась в полный рост и с любовью рассматривала получившиеся разрезы, выбирая, какoй из них расширить, чтобы не позволить самоисцелению остановить кровотечение. — Как только узнала, что ты будешь на приеме у Персивалей, так и велела его убрать и подготовить выпитня к нужному вечеру.

Выбрала, резанула ещё раз. Отпустила эту руку и пошла к первой.

Голова становилась ужасно тяжелой…

— А если бы выпитень убил меня раньше времени?

— Тебя? — Кажется, Жиль искренне удивилась вопросу. — Какой-то выпитень — тебя? Не смеши.

— А Форли?

Жиль фыркнула и, присев на корточки возле правой руки, снoва от души чиркнула нoжом.

— Стаpый дурак. Кому он нужен?

Ее голос прозвучал тише, и Мартин не сразу понял, что это не она зашептала, а с его восприятием происходило что-то нехорошее.

— Долго, — словно из трубы, донесся голос стоящего совсем рядом Стэна. — Может, горло перерезать?

— Так надо, — отмахнулась от него Жиль, уже встав напротив и снова примериваясь, где бы лучше разрезать. — Чем медленнее, тем лучше.

Голова, ставшая слишком тяжелой, опустилась к груди. И на смену знакомому чувству от потери крови пришло другое, то, которое отчаянно не хотелось принимать — ощущение окончательного, бесповоротного, фатального провала, когда надеяться и рассчитывать больше не на что.

Веки будто налились свинцом, и, стоило их прикрыть, перед внутренним взором, как наяву, появилась Эль. Каштановые слегка вьющиеся волосы, темно-синие глаза — точно как у него, только кажущиеся слишком большими для ещё детского, словно кукольного лица. Эль нахмурилась, капризно надув губки.