Усовершенствовал его русский ученый, хирург Пирогов, для атласа анатомических изображений человеческого тела. При помощи пластин из стекла он снимал картину ранения, потом прямо переносил ее на пластину, как рисунок, срезав часть ткани тела.

Тут я сразу замечаю две вещи. Первое: у врачей идет пар изо рта – так здесь холодно. И второе: нечто на столе – это тело. У тела на столе нет головы. Половина головы лежит рядом, на столике из стали, ее глаза смотрят прямо в мои. В надрезе торчат кости. На ум приходит продавец-армянин на базаре в Ростове, выпустивший из рук арбуз: как арбуз треснул и как видна была в этой трещине розовая мякоть.

Тут мой визит бесславно, унизительно заканчивается – обморок…

От этих воспоминаний я разозлился. К чему тогда было все это – мечты, работа с полицией? Значит, я бесполезен как криминалист, раз не могу разобраться в этой – самой важной для меня – его смерти. Черта с два, я должен! Итак, возможно, причиной послужил некий яд, который дал похожие на болезнь симптомы. Снова яд? Как и тогда, в Ростове. Но какой? Я просидел над записями не один час. Только когда буквы стали расплываться, я понял, что по лицу у меня текут злые слезы.

Под утро я внезапно крепко уснул, а когда проснулся, в темной стене светился белесый квадрат. Я не сразу понял, что это окно, в которое входила заря. Во дворе на перилах крыльца и желтой траве лежал иней. Робко крикнул первый петух. И тут же, как дуэтом, где-то очень далеко сильно ударило. Хозяйка на крыльце мелко закрестилась. Врассыпную бросилась домашняя птица – второпях я чуть было не споткнулся об этих гусей. Уже почти перед самой хатой, где разместили лазарет, мне пришлось задержаться: пестрая группа конных офицеров поворачивала к дороге.

Значит, скоро уходим. Криминалист Гросс говорил, что нет ничего более печального и вредного, чем медлительный следователь. Медлить было нельзя. Взбежав на крыльцо, я сильно постучал.

Доктор уже не спал. Ходил, собирая вещи, продолжая говорить со мной.

– Я ничего не понимаю! Обычная слабость, кашель. И вдруг резкий скачок температуры, – он был явно смущен.

– Такое стремительное течение болезни – редкость?

– Когда он заболел?

– В Ростове. Несколько дней назад.

– Редкость. Но ведь заболеваемость высокая у нас – и грипп, и тиф, дизентерия…

– Но разве в вашей практике бывали такие случаи?

– Никогда.

Даже дети, которые обычно хуже переносят, так не болеют и не умирают. Но симптомы все… Да ведь и анализ слизистой мокроты мы сделали только по вашей настойчивой просьбе. Несомненно, любой врач, да еще в наших походных условиях, поставил бы диагноз «инфлюэнца».

Пока он сокрушался о недостаточном количестве бактериологических лабораторий и неэффективности ранней диагностики инфекционных болезней, я думал о другом.