— Там скорая приехала, — отвечает он, — и чекисты.

— Позови Валиева, — приказывает Злобин.

На размышления у нас остаётся не так много времени, поэтому мы вызываем подкрепление, берём чемодан и карту и двигаем в сторону монастыря, на ходу планируя операцию.

— Можно милицейский спецназ попросить у Чурбанова, — предлагаю я. — Для усиления.

— Не успеем, — отмахивается Злобин. — Да и не надо нам. Сами всё решим. Мы что, с одним ох**шим чекистом не справимся?

— А мы не знаем, сколько людей у него задействовано, и сам он не показывался ещё. Возможно, за монастырём ведётся наблюдение, и любая активность с нашей стороны может привести к усилению кризиса.

— Да… недооценил я этого мудилу, — качает головой Злобин. — Но ничего, мы его прищучим…

— Валиев, — говорю я, — сканируйте радиочастоты. Они могут переговариваться.

— Прослушаем, — кивает он, чуть дёргаясь от моей фамильярности. — Уже разворачиваем технику.

Подъезжаем. В глаза бросается запустение. Разрушенные бойницы башен, обветшалая крепостная стена и тёмные купола с крестами. Осквернённый, почерневший от пережитого, монастырь будто совершает подвиг, не сдаваясь обстоятельствам и напоминая о вечном. Некогда белые стены почти сожраны чёрными пятнами тлена. Для пущей жути не хватает только парящих в закатном небе воронов. Хотя вон и они, сидят на стене этой не сдавшейся древней крепости.

Сердце колотится, как сумасшедшее… Машина останавливается и я выхожу наружу. Беру чемодан и иду твёрдым шагом в сторону колокольни. Она возвышается надо мной огромным грязно-белым колоссом. И мне на миг кажется, будто это видение — отражение моей собственной души, где белое и чистое давно покрыто слоем чёрного и нечистого.

С каждым своим вдохом я погрязаю в нечистотах жизни. На щиколотке у меня «браунинг», на другой нож, подмышкой «ТТ», а в карманах снаряжённые магазины. Я добрый и славный юноша, комсомолец и просто хороший парень, готовый убивать, ломать хребты, выпускать кишки и рвать глотки. Зубами и когтями. Я готов забить до смерти кулаками. Во мне горит чёрный огонь.

Я подхожу к монастырю совсем не с добрыми помышлениями и не с покаянным сердцем. Я горю гневом и колотит меня не от страха Божьего, а от жажды мести. И я уже не знаю, осталось ли во мне хоть немного белого и чистого, или всё хорошее давно сожрано чёрными страстями.

В основании колокольни устроены большие, вытянутые по высоте, ворота для въезда во двор. Они закрыты толстыми деревянными створками, в одной из которых прорезана дверь для прохода."

"Я толкаю эту дверь и она легко подаётся. Прежде, чем войти, я оглядываюсь назад, на одинокую чёрную «Волгу» стоящую на Крестьянской площади. Постояв мгновенье и кивнув, я поворачиваюсь к двери и делаю шаг. Вхожу в неё и оказываюсь в тёмном проезде.