— Честно говоря, душенька, — призналась мисс Бетти, — я была бы рада любому предлогу не ходить. Несомненно, это не слишком порядочно с моей стороны, но не могу не признать, что Эстер сильно изменилась с тех пор, как я последний раз видела ее, причем самым печальным образом. Только и знает, что толковать о проповедях и добрых деяниях.

Диана заплела свои роскошные волосы в длинную косу и усмехнулась.

— Ах, тетушка, ну разве это не огорчительно! Как только вы можете сносить все это, удивляюсь! Она все время такая мрачная и кислая, бедняжка!

— Да, — с сочувствием в голосе заметила мисс Бетти.

 — Она знала немало горя в жизни, наша Эстер Томпсон, а насчет этого ее Джорджа у меня всегда имелись кое-какие сомнения. Никчемный молодой человек, сколь ни печально это признавать. Может, говорить такое и не слишком красиво, но я была бы рада снова оказаться дома, истинная правда! — она поднялась и взяла свечу. — Кроме того, я нахожу этот Бат куда менее приятным и интересным местом, нежели меня уверяли.

Диана проводила ее до двери.

— Когда рядом нет друзей и знакомых, приятного мало. Вот, к примеру, в прошлом году, когда папа снял дом в Норт-Парейд и туда приехали мои кузины, как же там было весело! Жаль, что вы так и не выбрались к нам, тетушка, а просидели все лето с этой ужасной тетей Дженнифер.

Диана сердечно расцеловалась с тетушкой и посветила ей в коридоре, пока та не дошла до своей спальни. Затем она вернулась к себе в комнату, закрыла дверь и устало зевнула.

А в этот самый момент его светлость герцог Андоверский входил в уже заполненную людьми гостиную для игры в карты в доме милорда Эйвона в Катарин-плейс, где его приветствовали громкими криками: «О, Бельмануар!» и: «Где же твоя дама, Дьявол?»

Он невозмутимо прошествовал до середины комнаты, где на него падал свет огромной люстры с подвесками, и какое-то время стоял под ней, а усыпанный бриллиантами орден на его груди так и горел и переливался разноцветными искрами, точно некое живое существо.

Бриллианты в галстуке и на пальцах тоже сияли и переливались при каждом движении — казалось, его нечаянно осыпали пылью из радужных камней. Как обычно, он был одет во все черное, однако сложно отыскать в этой гостиной другой туалет, сравнимый по роскоши и изысканности с его отделанным соболями шелковым камзолом с украшением из темно-серебристых кружев и жилетом из искристой ткани. Серебряные кружевные оборки обрамляли его лицо, спадали пышными складками на тонкие пальцы и, словно бросая вызов господствовавшей в то время моде, которая приписывала связывать сзади волосы только черной лентой, он носил на голове длинные серебряные, так резко контрастировавшие с его ненапудренными черными волосами.