Неизвестные, почему-то прятавшие от него свои лица, уносили мундир, и невесть откуда взявшаяся толпа окружала, с хохотом показывая на жалкого, пытающегося прикрыть наготу, сразу ставшего никчемным, бедного Вилли.

Бульдожьи щеки гестаповца начинали мелко подрагивать во сне, в носу предательски щипало, и вдруг текли из глаз обильные слезы.

Он частенько так и просыпался — весь в слезах от этих кошмаров. Но даже жене никогда не решался признаться в том, что именно ему приснилось. Вилли был мистиком и верил: слова могут накликать беду.

Впрочем, какой мистицизм — уж он-то лучше других знал цену неосторожно брошенному слову, приводящему к серо-синей полосатой куртке заключенного концлагеря или, того хуже, к гильотине.

А неотступный сон преследовал по ночам, рвал на части нервную систему, терзал страхом.

Да, Вилли был трусом, и сам себе давно признался в этом. Но только сам себе! Как каждый трус, он мечтал утопить свой страх в чужом, чтобы его все боялись по крайней мере, если не все поголовно, то большинство,

Тогда он станет бояться только Бога и начальства.

В Бога Вилли продолжал тайно верить, хотя это считалось крайне непристойным для члена нацистской партии и сотрудника гестапо."

"И в самом деле, сними с него мундир, отними ставшую столь привычной власть — и что будет являть собой бедный Вилли Байер? Недоучившийся архитектор по интерьеру, в свое время попавший в окопы Первой мировой войны, где он был контужен французским снарядом… После этого у него и появился дефект челюстного аппарата, из-за чего он так часто брызгал слюной, моментально входя в раж, а потом к нему прилипла и эта проклятая кличка — «Бешеный верблюд».

Ему доносили о ней, он злился, но ничего не мог поделать — всех подчиненных не заставишь молчать, а болезненное реагирование на прозвище, которое при нем никто не рискнул бы произнести вслух, никак не могло прибавить авторитета. Это Вилли понимал очень хорошо, поскольку имел достаточный жизненный опыт и немного знал человеческую натуру.

Он успел испытать разные превратности судьбы, и потому страх стать никем заставлял его служить любому начальству так, словно от этого зависела вся его жизнь.

Впрочем, скорее всего, так и было.

Назначение начальником СС и тайной полиции в небольшой польский город он поначалу воспринял с обидой, естественно, в душе — внешне это никак не проявилось. Но потом, когда вызвали «наверх» и объяснили всю важность задачи, Вилли преисполнился гордости — не кому-нибудь, а именно ему, Вильгельму Байеру, поручено крайне ответственное дело.