Будет жить как прежде, ненавидя наши общие воспоминания, а ведь их накопилось так много. За каких-то пару месяцев, да?

Я обрадовался и испугался одновременно, когда увидел в ящике письмо с «4.04. Пора». Сердце забилось, адреналин подтолкнул к краю. Растерялся сначала, переспросил: «Точно?». Дядя позвонил и не без раздражения в голосе заверил: «Да, Раза. Скорее». Приказы не обсуждаются, их исполняют безоговорочно, или тебя вышвыривают из команды. Ослушаться нельзя. В противном случае останешься один за стенами «Данте». Один.

Мешкая, толкнул ребятам мини-речь на пару предложений, заверил, как сильно они мне дороги, а потом отдал приказ.

«Четыре ноль четыре».

Ни один не переспросил.

Ярлычки в игре и аське начали гаснуть. Наверное, в глубине души я всегда понимал, что игра не должна выходить за некую незримую грань, именуемую здравым смыслом. У людей должен быть собственный стоп-кран, который они непременно дернут, когда увидят что-то неправильное. Когда их побуждают делать нечто неправильное. Я обзванивал всех снова и снова. Снова и снова. Никогда в жизни мне не было так страшно. Дядя не отвечал. Никто мне не отвечал. Только тогда я действительно понял, что натворил.

Игра перестала быть игрой. Игроки умерли. Играть стало некому.

Я надеялся, что через пару часов все вернутся и скажут, что не смогли. Или яд не подействовал. Что это была какая-то проверка, шутка. Но никто не вернулся. Остался только Рок. Рен и Реми напутали с препаратами, которые достал для нас дядя и которые мы бережно хранили в комнатах под полом, на чердаке, в матрасе. Этих двоих откачали, но едва они пришли в себя и получили доступ к телефону, ринулись донимать меня требованиями продиктовать формулу еще раз.

Мой голос, озвучивающий команду, крутили снова и снова, прослушивали следователи, родственники, психиатры, пытаясь понять мою роль во всем этом. Я больше не мог его слышать. Никто больше не мог его слышать, и я отказался от него.

А вот и Элен, то есть Малика. Замерла напротив, смотрит. Между нами стеклянная стена. Смотрит на меня, а я на нее. Она тянет руку и прижимает ладонь к стеклу.

Какая же она красивая, сердце сжимается в болючий комок.

Когда-нибудь ты поймешь, почему я не оттолкнул тебя сразу. Я бы хотел, чтобы однажды ты взглянула в мои глаза и осознала, кем я стал. Такая уж задача у подростков - вырастать и становиться кем-то.

Как же в глубине души я хочу стать хоть кем-нибудь! Прямо сейчас, глядя на тебя, родная, душа на части рвется от мечты однажды… стать кем-то, кроме пособника маньяка. Кроме человека, голос которого уничтожил два десятка невинных людей.

Уголки губ Малики дрожат, я замечаю робкую, едва уловимую улыбку и торопливо встаю. Неуклюже, со скрипом отъезжает стул, чуть не падает - ловлю, а Малика бежит.