Мне плохо настолько, что почти не понимаю, где нахожусь, но кое-как беру себя в руки и отлипаю от стены, на ноги поднимаюсь.

– Ты очень много обещаешь, Юля. Бросить пить, перестать закатывать истерики и дико ревновать. Только и делаешь, что обещаешь и снова срываешься. Думаешь, я не вижу, что у тебя снова горят глаза? Опять пила? И приезжаешь ты сюда не нюхать мои рубашки и рыдать, а искать следы моих измен. Ты больна, Юля, но упорно не хочешь принимать помощь.

Юля вспыхивает, краснея до корней светлых волос. Пальцы, комкающие передник, белеют и немного дрожат.

Она смотрит на меня со смесью ненависти и страха, и от взгляда этого мороз по коже.

Покачиваясь из стороны в сторону, я всё-таки хватаюсь за косяк. Моё тело горит, горло обручем сжимает, но Юля этого не замечает, только за мои слова цепляется:

– Я не алкоголик! – повторяет в сотый, наверное, раз и швыряет мне в лицо передник. Чудом уворачиваюсь, но отделочный шов царапает щёку. – Ты подонок, я ради тебя… да я приехала, чтобы еду тебе приготовить. Подумала, что в себя придёшь и на один вечер станешь нормальным человеком!

Она больше не орёт, но каждая её фраза, произнесённая звенящим от сдерживаемых эмоций голосом, громче крика.

– Из-за тебя меня тогда похитили. Беременную! Бизнес, да? В гробу я видела этот бизнес, из-за которого ребёнка потеряла, – шипит, а я морщусь, будто каждым словом хлещет меня по лицу. – Я такое тогда пережила… а тебе плевать. Во всём, Поклонский, только твоя вина! В гибели нашего ребёнка, в разрушенном браке, моей сломанной жизни ты виноват. И теперь просто бросишь меня? Ага, держи карман шире.

Она подходит ближе, обдавая ароматом тяжёлого парфюма и вина. Адская смесь, от которой меня может в любой момент вывернуть наизнанку.

– Рано или поздно ты ко мне приползёшь. Хочешь тискать свою молодуху? Да бога ради. Только ничего это не изменит, потому что ты – мой. Целиком и полностью. И это не изменить никакой молодой дуре.

Юля смотрит на меня, сощурившись, а я хватаю её за шею. Не душу – боже упаси! – только фиксирую, чтобы не сбежала никуда.

– Заткнись ради собственного блага, – в уголок её рта выдыхаю.

 – Обо мне говори, что тебе вздумается. Всех собак на меня вешай – похрен. Но не смей трогать её. Ясно тебе?

– А-а-а, значит, до такой степени она тебе дорога? – криво улыбается, и что-то мне перестаёт нравиться этот разговор. – Ну-ну, забавно.

– Стерва.

– Козёл, – смеётся и, тряхнув головой, заставляет себя отпустить. – Я не дам тебе развод, что бы ты там себе не фантазировал. Никогда, слышишь? И если для этого мне нужно будет пойти на любую подлость, я на неё пойду.