– Ты женат! – кричу, мысленно проклиная себя и его. – Ты не собираешься разводиться. Так что это только мой ребёнок, Дима. Только мой. Ладно-ладно! Я разрешу тебе с ним видеться, ты отец. Но он всё равно мой!

– Можешь и дальше себя обманывать, Варвара.

– Это я себя обманываю? – бью его кулаком по плечу. – Это интервью… оно… да как ты мог?!

В голове всплывает та часть интервью – я старательно загоняла вглубь сознания, игнорировала до этого всячески. Но сейчас, когда Дима смеет меня трогать, слова его жены взрываются в голове.

Кажется, её спросили о детях, а она, печально посмотрев в сторону, сказала, что после смерти их малыша, она не может уже забеменеть. А потом посмотрела в камеру и сказала, словно бы ни к кому и только ко мне обращаясь: «Если бы Дима на стороне завёл ребёнка, я бы его приняла, я бы могла воспитать его, как своего».

Липкий ужас поднимается со дна души. А что если… а что если Дима специально это всё? Я читала однажды о женщине, забеременевшей от состоятельного мужчины, хронически женатого и респектабельного, а тот отнял у неё младенца и стал воспитывать вместе с супругой.

– Я не отдам тебе ребёнка, – это во мне говорит истерика, превратившая меня в безумицу.

Я снова срываюсь с места и убегаю в дом. Где же бабушка? Почему ушла и оставила Поклонского в своём дворе? Меня с ним оставила? Она же знает!

В доме пахнет лавандой и вишней. Я прячусь в кухне, зябко кутаясь в тёплый халат, но Дима вновь меня нагоняет.

– Набегалась? – в глазах отблески бушующего пламени. – Не надоело?

Он берёт с полочки папку (её вчера точно там не было), и со злостью швыряет её на стол. Вздрагиваю, обнимая себя за плечи, и меня натурально трясёт от эмоций.

Дима обхватывает ладонью мой затылок, прижимает к себе и держит так крепко и бережно, что я задыхаюсь от желания раствориться в этих объятиях и оттолкнуть. Но моих сил хватает только на то, чтобы всхлипнуть.

Поклонский целует мои волосы, гладит по плечам, всё ещё раздетый, всё ещё дикий в своей тоске и ярости.

– Я люблю тебя, Варя, и я никогда тебе не врал. Никогда.

От того, что он так вдруг признаётся мне в любви, теряю дар речи. А папка лежит на столе, манит к себе прикоснуться. Дима кладёт ладони на мои щёки, целует страстно, лишая воли и дыхания. Вливает свои эмоции в меня, забирает мои – мы как два сообщающихся сосуда не можем быть порознь.

– Люблю тебя, – повторяет и наконец отпускает, словно ему больно меня касаться.

– Что это? – почти задохнувшись, я всё-таки нахожу в себе слова.

– Открой, – бросает, а на виске бьётся синяя жилка. – А я пока пойду покурю. У меня за последние сутки превышен лимит терпения. Мне нужно остыть.

Он выходит из кухни так резко, что я не успеваю ойкнуть. Оставляет меня наедине с папкой, и я раскрываю её, не зная чего ожидать.