Я встречаюсь с ним, чтобы увидеть, в кого превратился некогда уважаемый человек: немощный, забитый жизнью и рано наступившей старостью мужик. Его руки трясутся и, завидев меня, он суетливо смахивает со стола в крошечной кухне налипшие на потрескавшуюся клеёнку крошки. В воздухе витают ароматы пригоревшего лука и сигаретного дыма, но в общем чисто и по-своему утно.

Он всё понимает сразу. В глазах мелькает узнавание и застарелая вина. У этого мужика есть совесть, и сейчас она его грызёт.

– Зачем? – вот и всё, что я спрашиваю.

– У меня… у меня дочка заболела. Маленькая, ей всего восемь было. А Юлия Евгеньевна… я просто выполнил её просьбу, и моя дочка выжила. Знаете, Дмитрий Николаевич, врачи тоже не всемогущи, и наших связей не всегда достаточно, чтобы вылечить тех, кто нам дорог. А в Германии её спасли. Тогда только и это было важно.

Он не унижает меня извинениями, не пытается вымолить прощения. А я и не злюсь – не на него во всяком случае. Моя жена умеет быть убедительной и щедрой, когда ей это необходимо. А врачу тогда нужны были деньги, и только в этом он виноват.

Я покидаю старика и ещё долго спиной чувствую его взгляд. Молодая красивая женщина с роскошной копной волос, стуча каблучками и кутаясь в пальто, торопится вниз по улице, улыбаясь своим мыслям. Она идёт к тем самым низким воротам, из которых я только что вышел. Но, завидев меня, останавливается, ошарашенно разглядывая наши машины. Наверное, для такого скромного района два майбаха – уже событие.

Ты и есть та маленькая девочка, которую спасли в Германии на деньги моей жены? Наверное…

Скрываюсь в салоне и, запрокинув голову, долго сижу с закрытыми глазами. Ложь, отравившая мою жизнь, спасла жизнь маленькой девочки, позволила ей вырасти в красивую женщину, спешащую к пожилому отцу. Парадокс безжалостный и беспощадный.

– Дмитрий Николаевич! – Валера трогает меня за плечо, а я даже не заметил, как он открыл дверцу машины. – Их нашли.

– Она с ним?

– Да, – в голосе Валеры только ледяное спокойствие, и я благодарен ему за это. Потому что сам я с лавиной чувств и эмоций не справляюсь. Чего только внутри не намешано: обида, ярость, злость, боль… многовато даже для меня.

– Разделить. Щенка в подвал, Юлю… в её комнате заприте. Всю прислугу домой.

– Ноги можно сломать?

– Моей жене или прислуге? – усмехаюсь, а Валера качает головой. – Не трогать пока.

И кивнув напряжённому Паше, так крепко вцепившемуся пальцами в руль, что ему наверняка больно, командую:

– Едем.

День клонится к вечеру, и впереди меня ждёт ещё много чудесных открытий."

"Глава 50 Дмитрий

В этом доме давно уже главенствующий звук – тишина. Безжизненная, унылая и лишённая всяческих надежд услышать в ней хотя бы отголоски смеха или радостных разговоров.