Ты его должен помнить!

Старика прозвали Лямкой, видно, за то, что он сорок лет гонял вольные. У него не было ни одного зуба. Лямка придерживал рукой самодельную трубку. Он жил на зимовье в пяти верстах от Борового, работая на паре лошадей. Это было редкостью на приисках.

— Капель с крыши понужат, — усмехнулся он, отряхивая снег с курносых валенок. — На солнцепеках пригревает, аж уши млеют.

Залетов, проходя мимо, нахлобучил Лямке шапку на глаза и дернул за нос.

Старик укоризненно взглянул на секретаря:

— Хе! Дурочкин полюбовник. Ишь, поглянулось… Ты бы лучше свою бабу за хвост чаще дергал, а то она все пороги обила на Боровом…

И, помахивая тонким кнутом, он повернулся к Василию:

— Надо бы скорее, а то дорога может спортитца… Дай бы бог сегодня до Ефимовского дотянуть.

Выехали только утром на второй день.

Дорога шла по Удерке. Лямка зорко осматривался по сторонам. Он указал рукой на видневшуюся вправо полынью:

— Тут, брат, ухнешь — и поминай как звали. Проворонили вы времечко, ребята… Ежели недельки две-три постоит от силы, а там жди распутицы… Борони бог, без продукта останется народ — как зверье, попрет с прииску, и ничем не остановишь.

И Лямка предался воспоминаниям:

— Это было в пятом году, на Ефимовском, когда ухохорили самого и доверенного… Я только и видел, как Тимка-шахтер колотушкой дрызнул хозяина… А делов же, делов было опосля — не оберешься… Меня три раза в окружной заметали… Но не грешен — свою братву не выдал.

— Слушай, Лямка, — оборвал его Яхонтов. — Ведь, говорят, из-за тебя и ушли забастовщики на каторгу? Это ты и есть — ефимовский холуй?

Лямка испуганно снял шапку и перекрестился:

— Вот лопни глаза, товарищ техник, ни одного не утопил…

Ну, жил я у них, так что же тут такого?

Яхонтов рассмеялся и мигнул Василию:

— А вот есть же такие слухи, говорят, недавно у тебя было что-то с ефимовской дочкой.

Лямка вытер рукавицей рыжую жиденькую бороденку и, в свою очередь, покатился дряблым циничным смехом:

— Пустое звонят… Вот ежели бы годов десяток назад…

Лямка сдержал лошадей и, обернувшись к седокам лицом, закурил трубку:

— Вы только не болтайте, — шепнул он, прищуриваясь.

— Ну, кому-то нужно трясти эту рухлядь, — уверил его Василий.

И Лямка начал сначала почти шепотом, а затем все громче и громче:

— Это я в прошлом году, когда Натолий, сын-то ихний, не приезжал еще из города…

— Ну, ну?

— Да, старуха мне и говорит, — приезжай, грит, Лямка, помоги Глаше сено вывозить… Я, говорит, золотишка дам и муки. Ладно, говорю, Липистинья Семеновна, на той неделе прибуду, а на этой-то не слажусь… Ну, в субботу это я помылся в бане, а в воскресенье под вечерок запрет и поехал. Приезжаю.