И, возможно, какой-то девушке достанется такое… счастье. На этой мысли Люда сквозь слезы усмехнулась. Собственные предположения, еще четверть часа назад казавшиеся такими разумными, теперь выглядели просто смехотворными. Да какие же они геи?

________________

Георгий стоит у окна и смотрит на и не думающую отъезжать от подъезда синюю машину. Смотрится ""Нива"" среди ""Ауди"" и ""Инфинити"" весьма колоритно. Стоит, с места не трогается. Уже пятнадцать минут прошло, а Люся все не уезжает. Он почему-то уверен — она там плачет, внизу, в синей машине. Вот скотина, Гришка, довел девчонку дот слез.

Обидел ребенка. Да и Гоша сам тоже… хорош.

Он ее именно так воспринимал с самой первой встречи. Несмотря на то, что они были ровесники с разницей в несколько месяцев. Несмотря на то, что она крупнее и выше его. Несмотря на то, что их отношения ""массажист-пациент"" предполагали ее главенствующую роль. И он послушно подчинялся всем ее словам и рекомендациям во всем, что касалось его собственной спины. Но что касалось всего остального… Он казался себе на фоне ее гораздо более старшим, циничным, что ли. А в ней чувствовалась что-то детское… Нет, не инфантильность.

А что-то такое… чистое, наивное… Из тех времен, когда ты еще веришь в чудо. За ухоженной, симпатичной, чуть крупноватой женщиной виделась девочка с длинными косичками и распахнутыми всем чудесами мира глазами. Странно, конечно. Но он ее воспринимал именно как… едва ли не как младшую сестру, которой у него отродясь не было. Только старший брат с тяжелым, временами просто скверным характером.

— Гришка, тебя хоть немного совесть мучает? — он оборачивается к устроившемуся на диване с кипой бумаг брату. — Зачем ребенка обидел?

— Ребенок — это вот эта толстая корова? — Гриша не отрывается от бумаг.

— Грубо, Григорий Сергеевич, очень грубо. Люся, между прочим, очень симпатичная.

— Возможно, — Гришка все так же занят документами. — А еще она очень большая.

— Если мне не изменяет память, последний раз, когда некто вставал на весы, то они показали трехзначную цифру. После чего некто заявил, что весы сломаны. И больше на них не вставал.

Гриша наконец-то отрывает взгляд от листа в своих руках. Одаривает младшего мрачным взглядом.

— Во-первых, мышцы — они тяжелые, знаешь ли! Это тебе не жир!

— А во-вторых?

— Во-вторых, я мужчина, и мне можно!

Гоша садится рядом, отодвинув бумаги.

— Ты повел себя, как дурак, признай. Невинная шутка, всего лишь. А ты разорался, будто и правда на твою честь покусились…"

"— Иди к черту!!! — Гриша снова срывается на крик. Потом вздыхает, раздраженным жестом проводит рукой по волосам. — Вот за каким бесом ты это устроил?! Что, скучно стало?

— Да что такое с тобой, Гриш? С твоей гомофобией надо что-то делать… И потом, это просто шутка.