— На Земле еще в пещерах жили, на мамонтов охотились… ни пирамид тебе, ни металла, ни кораблей, ни письменности… А здесь — пятьсот семейств, и в их распоряжении целая планета! Дворцы, дороги, парки! Почему же они отсюда ушли?

— Решили, что в астроидах комфортнее и безопаснее. Полностью управляемая среда, — ответил Вальдес. — Теперь они не могут жить на планетах — привыкли к четверти нормального тяготения. Зато жизнь при низкой гравитации дольше, потому что кровеносные сосуды меньше изнашиваются и…

Инга внезапно ойкнула и прижалась к нему — из-за поворота вышел огромный дроми.

Он был облачен в длинную синюю хламиду, опоясан широким ремнем и двигался неторопливо, переваливаясь и шаркая короткими ногами в плетеных сандалиях. Кожа на его лице отвисла, чешуйчатые брылы достигали плеч, глаза казались тусклыми, будто затянутыми пеленой прожитых лет. Пахло от него не очень приятно, но все же терпимо.

— Пусть воды твоей жизни стоят высоко, — произнес Вальдес на языке лоона эо и сделал ритуальный знак приветствия.

— Пусть не заходит солнце над твоим жилищем, — ответил дроми, покосился на Ингу, сузил вертикальные зрачки и прошел мимо.

Сзади на его ремне болталась сумка с торчавшим наружу горлышком фляги.

— Кто… — пробормотала Инга, — кто он такой? Откуда?

— Фарлок, из мирных дроми. Не встречала таких? Их тут немного, и этот самый старый.

— Такой большой!

— Дроми растут постоянно, до самой смерти. Фарлок иногда поднимается к Замку, пьет бразильский ром и размышляет о вечном. Философ! Но, подозреваю, не той школы, что узаконена у дроми. Наверное, диссидент."

"— Вот как! — Инга уже пришла в себя. — Еще одно чудо… А мне казалось, что дроми все одинаковы.

— В мире нет двух одинаковых песчинок, а это — живые существа, — заметил Вальдес. — Кро, правда, утверждает, что самосознание у них не такое отчетливое, как у людей.

— Кро? Опять Кро? Откуда он все это знает?

— Прожил жизнь, какая нам не снилась. Сто семьдесят лет и три года в здравом уме и твердой памяти… Кроме руки, колена и легкого ничего не потерял, а приобрел гораздо больше.

Они поднялись к малой башне и прикоснулись к ее серебристой теплой поверхности. Солнце садилось, но город, лежавший у реки на западе, был виден как на ладони.

Вдоль берега тонкой блестящей полоской тянулась дорога, раздваиваясь у городской черты. Ее боковое ответвление обегало Патрульную площадь и уходило дальше на восток, рассекая лесистые холмы, чтобы исчезнуть через сотни километров в тоннеле под Танским хребтом. Другая магистраль по-прежнему бежала у речного берега на юг, к данвейтской базе, потом к Ширу с его виноградниками и к землям Новой Мексики, раскинувшимся у Серебряного океана.