И если ее интуиция что-то чует, то мозг автоматически начинает это анализировать. Она и сама этого не понимает, не ощущает, она просто вдруг начинает чувствовать, как все происходит на самом деле.

— Бедняжка, — вздохнул Камень. — как ей, наверное, тяжело живется! Это ж немыслимое дело: про всех все понимать.

— Кроме себя, — подсказал Змей, ехидно улыбаясь.

— Ну да, кроме себя. Но ей-то каково! — Камень все не унимался. — Знать про сына, что он негодяй и подонок, и все равно его любить. Знать про мужа, что он ей столько лет изменяет, и все равно любить. Какое сердце это может вынести?

— Любящее, — коротко ответил Змей.

 — Люди зря думают, что любовь — это вечный праздник. Любовь — это повседневная тяжелая работа. И очень немногие умеют с этой работой справляться.

— Ты мне еще про Николая Дмитриевича расскажи, — попросил Камень. — А то Ворон к нему редко заглядывает. Старик действительно сломался? Как-то с трудом верится, такой уж он был… Даже и не знаю, как сказать, ну, ты понимаешь."

"— Тяжело старику. В предыдущем году, в девяносто первом, прекратили деятельность коммунистической партии и комсомола, потом Союз распался.

Представь, каково ему было с этим смириться! Он всю сознательную жизнь служил этому самому Союзу Советских Социалистических Республик и этой самой компартии. Переживал Головин страшно. Если в момент путча он только еще надломился, то к концу года уже сломался окончательно. У него возникло ощущение, что он перестал понимать действительность, перестал в ней ориентироваться. Но это ощущение свойственно было многим в тот период. И из него, из ощущения-то, есть только три выхода. Первый: признать, что изменения неизбежны и логичны, и адаптироваться к ним. По этому пути пошла основная масса тех, кому до пятидесяти, и очень немногие старики. Второй путь — сказать, что изменения плохие, действительность никуда не годится, и активно все отрицать, не принимая перемен. И третий, которым, к сожалению, пошел наш генерал Головин: я старый, никчемный, никому не нужный, выброшенный из жизни, я перестал понимать происходящее, потому что мозги уже неповоротливые, я не поспеваю за быстро меняющейся жизнью, и мне остается только тихонько сидеть в уголке и лить слезы о напрасно прожитых годах. Но если с разгоном КПСС Николай Дмириевич еще худо-бедно справился, потому как и сам считал, что путчем партия себя полностью скомпрометировала, и говорил, что это уже не та партия, которой он верой и правдой служил полвека, то когда в январе девяносто второго года состоялось первое заседание Монархического блока, тут старик впал в полное отчаяние. С этим его рассудок смириться уже никак не мог.

— Так он что, головой тронулся? — озабоченно спросил Камень.