Он не боялся ее и на станции она часами о чем-то беседовала с ним, рассказывала, учила его говорить. Благодаря ей в нем снова проснулось что-то человеческое. Не удивительно, что он все время помнил о ней. Но в городе у них что-то не сложилось. Они виделись несколько раз, но, насколько я сумела понять, почти не разговаривали. Подростки…

Мне он тоже кое-что рассказывал, но довольно странные вещи. Как-то, мне показалось, в его рассказах внешние события мешались с внутренними. Слушая его, я не всегда могла отличить, где реальность, где выдумки, или, скорее, работа подсознания, но… Но прогресс у него колоссальный.

Причем, похоже, в речи даже меньше, чем в мышлении в целом. Многое он, конечно, вспомнил, но все равно… Мне показалось, что он даже научился читать…

– Я думаю, нам с тобой следует попробовать в этом разобраться… Слишком уж дикая какая-то история получается, – задумчиво говорит Ленка, щурит глаза и закуривает тонкую папироску. Дым вьется нежной спиралькой. Даже ментовка и Демократ ничего не сумели сделать с Ленкиной утонченностью. Что есть, то есть. Я ей завидую.

– Попробуй теперь рассказать мне, – просит Ленка. – Как помнишь, как он говорил, не отделяя внешнее от внутреннего. Пусть это будут просто обрывки. Ты – очень талантливый рассказчик, медиатор. Я попытаюсь через тебя увидеть его глазами. А потом мы вместе попытаемся отыскать самого Кешку.

– С помощью ментовской интуиции?

– Да пошла ты, подруга… Рассказывай!

Глава 8. Побег

(Кешка, 1993 г)

Даже если бы в его распоряжении были слова, все равно невозможно было бы описать ими ЭТО. Но слов не было. Был жар, живущий в середине груди, чуть повыше острой, нависающей над впалым животом косточки.

И было еще что-то, скручивающее кишки в тугой, пульсирующий узел. И были сны, в которых происходило, жило и говорило то, чего он не помнил наяву."

"Очень трудно решить что-нибудь, когда сам процесс принятия решения тебе неизвестен и непознан тобой. Очень трудно заставить себя усидеть на месте, когда все внутри рвется куда-то бежать, нестись, сломя голову, чтобы ветер обдувал разгоряченное внутренним огнем тело, чтобы, отшатнувшись в испуге, убегали назад деревья и скалы, чтобы что-то менялось вокруг…

Бежать… Это он понял, сумел ухватить бешеным напряжением всех своих умственных сил и вычленил из слепой круговерти чувств, которая сводила его с ума, делала больным и слабым.

Не раз в сумерках он приплывал к острову, почти никогда не пользуясь лодкой и остужая в льдистой осенней воде разгоряченное тело. Поднимался от причала по узкой, крутой тропе, усыпанной опилками, на что-то надеясь, окидывал цепким взглядом покинутый деревянный дом.