Но даже об этом я не могу сейчас думать, — все вытесняет вид их объятий и резко погасший к квартире свет — как щелчок выстрела.

Глава 17

Антон.

* * *

… Я целую нежную кожу, с ума сходя от ее запаха, который охватывает меня, будто шлейфом.

Она лежит подо мной, — все раскрытая, распластанная, раскинув руки в стороны и вздрагивая всем телом от каждого, даже самого легкого прикосновения, — и это срывает крышу, опьяняет до одури, как и ее широко распахнутые глаза.

Скольжу руками по коже, подымаясь от изгиба бедер вверх, до груди, накрывая ее ладонью, — и буквально пью ее стон, — изумленный, чуть испуганный, такой сладкий…

Я бы разорвался, — мне хочется быть с ней везде, — губами, пальцами, ладонями, ласкать каждый миллиметр, — но, увы, у меня только одни губы и две руки.

Наклоняюсь над ее лицом, — даже ресницы и те подрагивают, и это сводит с ума еще сильнее, — и накрываю ртом ее губы, одновременно спускаясь рукой по животу ниже, возбуждаясь до прострела тока по всему позвоночнику, ощущая ее вибрации под своей рукой, добираясь до самого сокровенного.

— Ах, — тихий выдох мне в губы, когда я пальцами раздвигаю подрагивающие складочки, — и, блядь, от этого стона, который проглатываю, я уже готов сто раз кончить.

Еле сдерживаюсь, — такое со мной вообще впервые. Но ее хочется ласкать, — долго, одурительно долго, а не тупо ворваться в ее тело и трахать.

Меня разрывает так, что даже в висках чувствую эти безумные взрывы, разряды тока, не говоря уже о члене, который готов тысячу раз взорваться, — но я продолжаю собственную пытку, доводя ее до наивысшей грани удовольствия, — почему-то оно сейчас для меня в тысячи раз важнее, чем собственное.

Проникаю пальцем вовнутрь, — аккуратно, медленно, почти, блядь, нежно, — и дурею от того, какая она там горячая и узкая.

— Да, о, да, Антон, — еле слышно, чуть хрипло выдыхает мне в губы, закатывая глаза, непроизвольно прикусывая мой язык, — легко, но от этого меня просто прошибает, — насквозь, по позвоночнику, по мошонке, которая сейчас, кажется, сейчас точно разорвется!

Скольжу пальцем вовнутрь и наружу, выходя почти полностью, — ни хрена уже не соображаю, лихорадочно и жадно толкаясь в нее языком, — только ее сладкий вкус, только ее сумасшедшее рваное дыхание, перемешанное с всхлипами, — единственное, что для меня сейчас способно существовать, что наполняет меня всего, полностью, пропитывая без остатка.

Придавливаю ее ноги своими, — она уже извивается, пытаясь убежать от слишком сильного наслаждения, — и одновременно подставляет под мои пальцы свои складочки, скользя по ним. Сама не осознает, как начинает насаживаться на мой палец, хрипло выдыхая мне в рот.