– Дайте мне пройти!

Он не двинулся с места, удерживая ее в плену.

– Сначала скажите, как вас зовут.

– Зачем? Я никогда не позволю вам обращаться ко мне по имени.

Девона разобрала досада, и, всмотревшись в ее закутанную в черное фигуру, он заявил:

– Вам не приходило в голову, что взаимная поддержка дала бы нам обоим больше, чем вражда?

– Милорд, я только что потеряла мужа и свой дом. Что же можете мне предложить вы?

– Возможно, вам следовало это выяснить до того, как делать меня своим врагом?

– Вы были моим врагом задолго до того, как переступили порог этого дома.

Девон поймал себя на мысли, что пытается разглядеть ее лицо сквозь вуаль, и раздраженно спросил:

– Вам обязательно носить на голове эту штуку? У меня такое ощущение, что я разговариваю с абажуром.

– Эту «штуку» как вы изволили выразиться, то есть траурную вуаль, в присутствии гостей носить обязательно.

– Я не гость, а родственник.

– Только через брак.

Разглядывая ее, Девон чувствовал, как злость понемногу отступает: такая она хрупкая, быстрая, как воробышек.

– Полно, не упрямьтесь. Нет нужды носить при мне траурную вуаль, если только не собираетесь рыдать: в этом случае я бы сам попросил вас закрыться ею. Не выношу женских слез."

"– Неужели вы так мягкосердечны? – саркастически поинтересовалась вдова.

Девона кольнуло болезненное воспоминание, которое он гнал от себя годами. Он попытался его стряхнуть, но память упорно возвращала ему картину, как он пятилетним мальчишкой сидит под закрытой дверью гардеробной матери и дрожит от страха из-за доносившихся оттуда рыданий. Он не знал, что ее так расстроило, но это наверняка было связано с неудачным романом, коих у нее было немало. Его мать была известной красавицей и зачастую всего за одну ночь могла влюбиться и разлюбить. Отец, измученный ее капризами и переменчивостью, редко бывал дома, к тому же его терзали собственные демоны. Девон хорошо помнил удушающее чувство беспомощности, которое испытывал, когда слышал рыдания матери и не имел возможности до нее дотянуться. В конце концов, он довольствовался тем, что подсовывал под дверь носовые платки, умоляя мать открыть дверь и снова и снова спрашивая, что случилось.

– Дев, ты славный мальчик, – сказала тогда мать, судорожно всхлипывая. – Маленькие мальчики все такие. Но когда вырастаете, вы становитесь жестокими и эгоистичными, разбиваете женские сердца.

– Мамочка, я не буду! – воскликнул он в тревоге. – Обещаю, что никогда не буду разбивать сердца!

Было слышно, как она горько рассмеялась сквозь слезы, словно он сказал несусветную глупость.

– Еще как будешь, зайчик мой, даже если не захочешь.

Подобные сцены повторялись не раз, но отчетливее всего Девон почему-то помнил именно эту.